Люська Томич – Долгий свет сентября (страница 2)

В голове, помимо ее воли, начали всплывать темные мысли. Раньше она гнала их прочь, как кощунственные. Теперь они лезли, как гадюки из норы, шипящие и ядовитые. Что, если…? Что, если бы она могла… взять? Отобрать? У кого-то другого? У кого-то, у кого есть деньги, возможности, но нет права на них? У кого-то, кто этого не заслужил? Нет! – внутренний крик был полон ужаса. Она ученый! Она верила в этику, в святость жизни, в неприкосновенность человека! Пусть даже ее собственная жизнь была попрана и изломана, она всегда держалась за эту хлипкую плотину морали. Это было последнее, что отделяло ее от того хаоса, из которого она вырвалась. Но глядя на Соню, на ее прерывистое дыхание, на синеву под глазами, эта плотина дала трещину. Неужели святость одной жизни выше святости другой? Неужели правила, созданные для удобства сильных и здоровых, важнее крика материнского сердца, готового разорваться от боли? Спасти ее. Любой ценой. Фраза возникла сама собой, четкая, как лезвие. Любой ценой. Что означала эта «любая»? Где та грань, за которую нельзя? Она не знала. Знало только это всепожирающее чувство в груди, смесь любви, безумия и ярости на весь мир, на Бога, на судьбу, на себя за свое бессилие.

Она подняла голову. Соня спала, ее дыхание немного выровнялось, но лицо оставалось мертвенно-бледным. Лена встала, подошла к окну. Долгий свет сентября все так же лился на улицу. Дети смеялись где-то вдалеке. Жизнь шла своим чередом, равнодушная к ее личной Голгофе. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль была слабой, ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри. В глазах ее, налитых бессонницей и отчаянием, мелькнуло что-то твердое, почти нечеловеческое. Тот самый хрупкий барьер, отделяющий человека от пропасти, дрогнул. Не рухнул еще, но дал первую, роковую трещину. Зерно безумия, зерно готовности к немыслимому было брошено в благодатную почву абсолютной, материнской любви, смешанной с абсолютным же отчаянием. И оно уже начало прорастать темным, ядовитым ростком. Она не знала, что будет дальше. Не знала, куда заведет ее эта тропа во тьму. Знало только ее сердце, разбитое на тысячу осколков, каждый из которых кричал одно и то же: Спасти ее. Спасти Соню. Даже если придется стать монстром. Даже если придется сжечь дотла себя и весь этот жестокий, несправедливый мир. Любой ценой. И в тишине комнаты, нарушаемой только свистом в груди у ребенка, это «любой ценой» повисло тяжелым, зловещим эхом, предвестником грядущего ада, который ей предстояло не только пройти, но и сотворить своими собственными руками. Долгий свет сентября внезапно показался ей светом прожекторов концлагеря, высвечивающих путь в бездну. И она стояла на краю, готовая шагнуть. Ради одного-единственного, хрупкого, угасающего лучика в этой кромешной тьме. Ради Сони.

Глава 1: Лабиринт Зеркал с Дьявольскими Отражениями

Часть 1: Тень на Пороге

Тишина, наступившая после пролога, была не покоем, а зловещим затишьем перед бурей, тяжелой, как свинец, и зыбкой, как болотная топь, затягивающая в свои глубины беззвучным, но неумолимым движением; Лена стояла у окна, спиной к кровати, где Соня, измученная приступом, наконец погрузилась в беспокойный, поверхностный сон, ее дыхание все еще напоминало рваный шелест пергамента, но уже без того ужасающего, предсмертного свиста, который заставлял Ленино сердце сжиматься в ледяной ком; долгий сентябрьский свет, который всего час назад казался ей прожектором концлагеря, теперь лился косыми, пыльными лучами, подсвечивая парящие в воздухе микрочастицы пыли, превращая их в зловещие, медленно вращающиеся споры невидимой плесени, пожиравшей ее мир; ее собственные руки, сухие и холодные, несмотря на жар, исходивший от спящей дочери, были сцеплены за спиной так крепко, что костяшки пальцев побелели, а в запястьях ощущалась тупая, нарастающая боль – физическое воплощение того невыносимого напряжения, что сковало ее изнутри, словно стальные обручи.

Слова «Любой ценой» все еще висели в спертом воздухе комнаты, не произнесенные вслух, но ощутимые, как запах озона перед грозой; они пульсировали в висках, навязчивым, гипнотическим ритмом, заглушая тиканье часов и даже слабое дыхание Сони; это была уже не мысль, а приговор, вынесенный ею самой себе, приговор, в котором не было ни надежды, ни света, только мрачная, безоговорочная решимость идти до конца, сквозь любую грязь, любую боль, любую бездну, лишь бы хрупкая грудь перед ней продолжала едва заметно вздыматься под тонким одеялом. Но куда идти? Где найти эту «цену», которую она готова заплатить? Мир за окном – обыденный, равнодушный, с детскими криками из парка, с гудками машин, с открытой форточкой соседа, откуда несло запахом жареного лука – казался ей теперь чужим, враждебным, населенным счастливцами, не ведающими, каково это – чувствовать, как жизнь единственного дорогого существа утекает сквозь пальцы, как песок в безжалостном песочных часах судьбы. Она ощущала себя узником в прозрачной камере, видящим этот мир, но отрезанным от него невидимой, неодолимой стеной горя и безнадежности.

Именно в этот момент, когда отчаяние достигло такой плотности, что казалось, еще мгновение – и оно материализуется в черную, удушающую субстанцию, заполняющую комнату, раздался резкий, неожиданный стук в дверь. Не звонок – именно стук. Твердый, уверенный, лишенный сомнений или вежливого ожидания. Два удара. Металлический. Как будто стучали костяшками пальцев или рукояткой пистолета. Лена вздрогнула всем телом, как от удара током. Сердце, только что едва перекачивающее ледяной шлак отчаяния, вдруг бешено заколотилось, ударяя по ребрам изнутри с такой силой, что она инстинктивно прижала к груди ладонь. Кто? Врачи не стучали так. Соцработница? Она звонила вчера, говорила что-то о паллиативной помощи, о хосписе… Слово «хоспис» прозвучало тогда как похоронный колокол. Лена прогнала ее, захлопнув дверь. Должники? Банки? Но они звонили, угрожали по телефону, не приходили… пока. Мысль о том, что это могут быть они, вызвала прилив жгучего стыда и страха – не за себя, а за Соню. Как объяснить дочери, если она проснется? Если они начнут кричать, ломиться… Соня и так напугана до предела.

Стук повторился. Тот же ритм. Тот же металлический отзвук. Нетерпеливый. Властный. Лена сделала шаг к двери, ноги были ватными, голова слегка кружилась от адреналина и недосыпа. Она прильнула глазом к старому, искореженному временем и небрежностью глазку. Искаженная «рыбим глазом» картина предстала перед ней: на площадке стоял мужчина. Высокий, в длинном, безупречно сшитом темно-сером пальто из плотной шерсти, с воротником, поднятым против легкого осеннего ветерка. Шляпа – не кепка, не шапка, а именно шляпа, тоже серая, с аккуратными полями, – скрывала большую часть лица, но Лена разглядела резкий, волевой подбородок, тонкие, крепко сжатые губы и… глаза. Глаза, которые даже через искажающую линзу глазка казались пронзительными, холодными, как сканеры, анализирующими все – грязную обшарпанную дверь, номер квартиры, вероятно, даже ее дыхание за дверью. Он держался с невозмутимым спокойствием, но в этой позе, в этой застывшей уверенности чувствовалась огромная, сконцентрированная сила. Не полицейская грубость, не бандитская наглость. Нечто иное. Холодный, расчетливый авторитет.

– Кто… кто там? – голос Лены прозвучал хрипло, чужим, сдавленным шепотом. Она тут же сглотнула, пытаясь взять себя в руки. – Кто вы?

– Профессор Аркадий Волков, – ответил голос за дверью. Низкий, бархатистый, без тени сомнения или вопроса. Он просто констатировал факт. – Я хотел бы поговорить с вами, Елена Викторовна. О вашей работе. И, возможно, о вашей дочери. Откройте, пожалуйста. Это не займет много времени.

Ее имя. Имя дочери. Произнесенное этим чужим, властным голосом в ее убогом коридоре. Лену бросило в холодный пот. Как он знает? Кто он? «Профессор Волков»… Имя ничего не говорило. Она судорожно пыталась перебрать в памяти ученых, конференции, статьи… Ничего. Абсолютный ноль. И этот намек на Соню… Он звучал не как сочувствие, а как… ключ. Точный, холодный ключ, вставленный в замок ее отчаяния. Страх смешался с диким, иррациональным порывом надежды. Мгновенным, как вспышка, и таким же обжигающим. Что, если…? Нет, не может быть. Но он сказал «о работе и о дочери». Связь между этими двумя понятиями в ее жизни была только одна – болезнь Сони, пожиравшая все, включая ее карьеру. Значит…

Рука сама потянулась к цепочке, дрожащими пальцами нашла задвижку, щелкнула. Скрипнула старая петля. Дверь приоткрылась на ширину лица, удерживаемая цепочкой. Лена вжалась в щель, заслоняя собой вид в квартиру, в комнату Сони. Холодный, чуть влажный воздух с лестничной клетки ударил в лицо, смешавшись с тяжелой атмосферой квартиры.

– Что вам угодно? – спросила она, пытаясь вложить в голос твердость, которой не было внутри. – Я вас не знаю. Как вы узнали о нас?

Профессор Волков не стал наклоняться к щели. Он просто слегка повернул голову, и его взгляд, серый, как сталь после дождя, встретился с ее взглядом. В этих глазах не было ни любопытства, ни жалости, ни даже обычного человеческого интереса. Был лишь холодный, аналитический интерес, как у хирурга, рассматривающего редкий патологический препарат. И еще – абсолютная уверенность в своем праве быть здесь.