Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность (страница 37)

«Как же так! – говорил добрый Добрицхоффер абипонам. – Вы каждый день без страха убиваете тигров в прерии: откуда же у вас этот трусливый страх перед фальшивым тигром внутри деревни?» На что абипоны с улыбкой отвечали: «Вы, отцы, ничего не смыслите в этих вещах. Мы не боимся тигров в прерии и убиваем их, потому что можем их видеть. Но искусственных тигров да, мы боимся, потому что их нельзя ни увидеть, ни убить нам»134.

Точно так же уичоль, украшающий свою голову перьями орла, делает это не в первую очередь и не только для того, чтобы украсить себя. Он думает, что посредством этих перьев он переносит в себя что-то от ясновидения, силы и мудрости этой птицы. Опять же, именно сопричастность, лежащая в основе коллективного представления, заставляет его действовать.

В общем, способы, которыми первобытные люди пользуются для получения желаемых результатов, проливают свет на их представления о природных силах и о порождении существ и явлений вокруг них; ибо можно в равной степени сказать, что они либо имитируют это порождение таким, каким они его предполагают, либо представляют его по образу того, как они действуют сами. Но эти способы, как мы увидим в более подробных деталях, по своей сути мистичны и почти всегда подразумевают отношения сопричастности. Их представление о силах окружающей природы, следовательно, имеет тот же характер. Это еще одна причина отказаться от правдоподобной и соблазнительной, но мало точной теории, согласно которой, путем спонтанного и неизбежного использования антропоморфной аналогии, первобытные люди повсюду в природе видели воли, духов, души, подобные их собственным. Далекие от того, чтобы позволить нам приписывать им таким образом предварительную рефлексию об их собственной активности и обобщение, основанное на результатах этой рефлексии, факты запрещают нам приписывать им эту совершенно логичную и последовательную «философию» природы, по крайней мере в ее истоках, каковой должен был бы быть анимизм.

Без сомнения, необходимо учитывать огромную массу фактов, собранных и классифицированных Тайлором, Фрэзером, их учениками и сотрудниками, и согласиться с ними в том, что, согласно этим фактам, ничто не дано в коллективных представлениях первобытных людей как мертвое, инертное, безжизненное. В изобилии доказано, что все существа и все предметы, даже неодушевленные, даже неорганические, даже созданные руками человека, мыслятся как способные оказывать и испытывать самые разнообразные воздействия. Малайский рудокоп верит, что оловянная руда позволит себя обнаружить определенным людям и никогда не откроется другим135; и мы видели, что значат для зуньи, по словам Кашинга, малейшие детали формы, придаваемой предметам обихода. Но из этого не следует, что оловянная руда или домашняя утварь имеют душу, задуманную по аналогии с человеческой душой. Правомерно лишь сделать вывод, что коллективные представления о существах, предметах и их отношениях для первобытной ментальности являются мистическими, и что они управляются законом сопричастности. Вполне возможно, что на определенной стадии развития этой ментальности индивиды данной социальной группы имеют тенденцию одновременно осознавать более четко свою собственную личность и предполагать вне себя, у животных, деревьев, скал и т. д., или у богов и духов, аналогичные личности. Но ни это представление, ни эта обобщенная аналогия не являются естественно первобытным продуктом этой ментальности.

Доктор Пехуэль-Леше подробно исследовал этот вопрос применительно к бафиоти с западного побережья Африки136. Мы не можем здесь воспроизвести или даже резюмировать его рассуждения, которые основаны на очень точном наблюдении верований и практик. Вывод заключается в том, что слова «воля», «душа» или «дух» следует вычеркнуть. Действительно, в существах и явлениях есть нечто, но это не душа, не дух и не воля. Если необходимо создать выражение, лучше всего было бы вернуться к «динамизму» вместо «анимизма». Пехуэль-Леше цитирует путешественника XVII века, Даппера, согласно которому «эти народы не знают ни Бога, ни дьявола, так как они не могут дать ему никакого собственного имени; но они ограничиваются тем, что применяют эпитет mokisi ко всему, в чем они воспринимают скрытую силу». Он также отмечает, что фетишисты боятся душ умерших не меньше, чем миряне. Попросите знаменитого nganga (колдуна) сказать, с помощью какой души или какого духа он действует: он посмотрит на вас, не отвечая, полным страха взглядом. Ему никогда не приходила в голову такая вещь, слишком опасная… Словом, бафиоти не знают элементарных духов. По их мнению, существуют принципы силы и жизни, разлитые повсюду (рассматриваемые сегодня как происходящие от верховного бога) – затем они сами, а между ними – души умерших. И ничего больше. Именно с этими силами, а не с душами или духами, оперирует черная магия и ее противник – белая магия137.

Точно так же в племенах самого низшего типа Южной Америки «самое элементарное анимистическое представление состоит в том, чтобы считать природу повсюду одушевленной (Allbeseelung); представление, которое вовсе не является вторичным производным от знания человеческой души, но которое формируется одновременно с ней посредством простой аналогии»138. Миссионер Жюно удачно выражает характер этого представления о природе. «Баронга, – говорит он, – как и их сородичи банту, являются анимистами. Для них мир полон духовных влияний, иногда благоприятных, но чаще пугающих, которые необходимо заклинать. Есть ли у них точное представление об этом? Нет: их анимистические идеи остаются весьма расплывчатыми… Зато у них есть две или три концепции, которые им очень близки и которые вырисовываются более четко на неясном фоне их верований. Это концепции Khombo (несчастье), Nsila (осквернение) и Yila (запрет)»139.

Иногда даже наблюдатели, сформированные в школе Тайлора и Фрэзера, используют для описания того, что они видят, выражения, которые стремятся модифицировать теории их учителей в указанном мною смысле. Так, «фундаментальная идея малайских практик кажется, – говорит Скит, – всеобъемлющим анимизмом (all-pervading animism), подразумевающим некий общий жизненный принцип (Semangat), в человеке и в природе, который мы назвали здесь «душой» за неимением более подходящего слова»140. На острове Борнео туземцы Саравака «приписывают душу или дух почти каждому действующему агенту природы и всем живым существам». Но как следует понимать эту анимистическую формулу? «Они чувствуют себя окруженными со всех сторон духовными силами, которые кажутся им сконцентрированными в объектах, на которые обращено их внимание из-за практических нужд. Если использовать выражение, знакомое психологам, можно было бы сказать, что в континууме духовных сил они дифференцировали множество духовных агентов в разной степени четкости. Менее важные из них представлены самым смутным образом, но тем не менее могут быть вредоносными для людей»141.

Этот континуум духовных сил, предшествующий определенным индивидуальностям, которые происходят из него путем дифференциации, мы находим описанным в Северной Америке почти в тех же выражениях мисс Элис Флетчер. «Индейцы, – говорит она, – рассматривали все одушевленные и неодушевленные формы, все явления как пронизанные общей жизнью, которая была непрерывной и подобной волевой силе, которую они осознавали в самих себе. Эту таинственную (мистическую) силу во всех вещах они называли wakanda, и с ее помощью все вещи находились в связи с человеком и между собой. Посредством этой идеи непрерывности жизни поддерживалось родство между видимым и невидимым, между мертвыми и живыми, а также между фрагментом любого объекта и этим объектом в целом»142. Можно ли лучше дать почувствовать, под анимистическим языком, мистические представления, подчиненные закону сопричастности, которые лежат в основе пралогической ментальности? Наконец, в своей недавней работе Альб. К. Крюйт также признает143, вместо традиционного анимизма, что ментальность первобытных людей представляет себе в первую очередь континуум мистических сил, непрерывный жизненный принцип, Allbeseelung, и что индивидуальности или личности, души, духи появляются лишь вторично.

Следовательно, можно полагать, что чем тщательнее будут собираться факты, чем больше их будут отделять от анимистической интерпретации, которую слишком часто привносили в них наблюдатели, даже сами того не ведая, – тем яснее будет становиться, что ментальность первобытных людей, будучи мистической, с необходимостью является также и пралогической: то есть, будучи озабоченной прежде всего мистическими свойствами и силами объектов и существ, она постигает отношения между ними под знаком закона сопричастности, не беспокоясь о противоречиях, которые логическое мышление уже не сможет терпеть.

Глава

III

Операции пралогической ментальности

I

Было бы напрасно устанавливать своего рода параллель между дискурсивными операциями пралогической ментальности и операциями нашего мышления, пытаясь выяснить, как они соответствуют друг другу. Ведь само допущение такого соответствия было бы ничем не обоснованной гипотезой. У нас нет никаких причин принимать a priori (изначально, независимо от опыта), что и в том, и в другом случае используется один и тот же механизм. Дискурсивные операции нашего мышления – анализ которых стал нам достаточно хорошо знаком благодаря психологии и логике – подразумевают наличие и использование сложного аппарата категорий, понятий и абстрактных терминов. Они также предполагают уже весьма дифференцированные собственно интеллектуальные функции. Одним словом, они подразумевают совокупность условий, которые мы нигде не находим реализованными в обществах низшего типа. Напротив, пралогическая ментальность, как мы видели, имеет свои собственные условия, которым с необходимостью подчинены ее дискурсивные операции.