Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность (страница 36)

Когда социальная группа или индивид считает себя таким образом солидарным или родственным тотемическому животному, когда он объективирует эту сопричастность в своих конкретных отношениях с этим животным, идет ли для него речь о виде животных, рассматриваемом в целом и, так сказать, абстрактно, или обо всех представителях этого вида, рассматриваемых коллективно, или, наконец, о том или ином животном в частности? Для логического мышления это различные и взаимоисключающие гипотезы. Между ними ему пришлось бы делать выбор. На деле пралогическая ментальность их почти никогда не различает (за исключением случая, упомянутого выше, например, о «душе-лесе»), именно потому, что закон сопричастности, который является ее руководящим принципом, позволяет ей мыслить индивидуальное в коллективном и коллективное в индивидуальном без каких-либо затруднений. Между медведем и медведями, бизоном и бизонами, лососем и лососями эта ментальность представляет себе мистическую сопричастность, и ни коллективность вида, ни отдельное существование индивидов не имеют для нее того же смысла, что и для нас.

Почести, которые так часто воздаются с большой церемонией убитому на охоте животному, адресованы ли они этому конкретному животному или гению вида, чьей доброй волей необходимо заручиться? Альтернатива не возникает: они воздаются обоим, нераздельно. «Когда один француз однажды бросил пойманную им мышь, маленькая девочка подняла ее, чтобы съесть: отец ребенка вырвал ее и стал осыпать ласками мертвое животное… Это, сказал он, чтобы успокоить гения мышей, дабы он не мучил мою дочь, когда она ее съест»127. Этот гений-покровитель есть перевод в понятие для логического мышления отношения, которое в реальности невыразимо в категориях этого мышления: отношения сопричастности между животным-индивидом и животным-коллективностью. И эта сопричастность не находит ни своей причины, ни своего доказательства, как нам кажется, в тождестве анатомического строения, физиологических функций, внешних признаков, проверяемых опытом: она представляется и ощущается «в терминах духа», как любая реальность, воспринимаемая пралогической ментальностью. То, что больше всего интересует эту ментальность в животном (абстрагируясь от потребности питаться им; и опять же, есть плоть животного – значит ли это прежде всего мистически причащаться его сущности?), это не его видимые формы и качества, это дух, проявлением которого оно является, и от которого зависят мистические отношения этого животного (рассматриваемого индивидуально или коллективно – неважно) с определенными группами людей. Невидимый, неосязаемый, этот «дух» присутствует одновременно во всех и в каждом. Это «множественное присутствие» нисколько не смущает пралогическую ментальность.

Бэнкрофт сообщает об одном калифорнийском поверье, которое кажется ему немыслимым и которое хорошо проливает свет на мистическую сопричастность между индивидами и видом. «Они называют эту птицу (канюка) panes, и раз в год у них бывает праздник того же названия… главная церемония которого состоит в убийстве канюка без пролития ни единой капли его крови. Затем с него снимают шкуру, стараясь не повредить перья. В конце тело хоронят в священной ограде посреди проявлений скорби старых женщин, которые плачут так, как если бы потеряли родственника или друга. Традиция объясняла это так: panes когда-то был женщиной, которую великий бог Chinigchinich однажды застал врасплох, когда она бродила в горах, и превратил ее в птицу. Но я не вижу, какое отношение это могло иметь к ежегодному жертвоприношению этой птицы и к некоторым необычным идеям, связанным с этим жертвоприношением: они действительно верили, что каждый раз, когда птица была убита, она возвращалась к жизни, и они к тому же верили – вера, способная сдвигать горы! – что птицы, убитые на этом же ежегодном празднике в большом количестве отдаленных друг от друга деревень, были лишь одной и той же птицей!»128

IV

До сих пор мы в основном рассматривали в коллективных представлениях первобытных людей то, что можно было бы назвать отношениями сопричастности со статической точки зрения, то есть те, которые управляют существованием предметов, природных явлений, индивидов, видов. Встанем теперь на динамическую точку зрения, то есть рассмотрим действия, влияния, которые существа и предметы оказывают друг на друга. Сказать по правде, одна из характеристик этой пралогической ментальности состоит в том, что в большом количестве случаев различие между двумя точками зрения имеет тенденцию стираться. Часто мы не можем различить, является ли действие имманентным или транзитивным. Оно является, несмотря на трудность, с которой мы понимаем то, что кажется нам противоречием, одновременно и тем, и другим. Таков случай действия, оказываемого тотемической группой, как мы видели, на животное или растение, которое является ее тотемом, посредством церемоний intichiuma. Точно так же в Северной Америке предполагается, что члены тотема ветра оказывают особое влияние на метели, и к ним обращаются с просьбой вызвать ветерок, когда комары становятся слишком назойливыми129. В Торресовом проливе считается, что человек из клана Умаи (имеющий тотемом собаку) понимает повадки собак и обладает способностью осуществлять над ними особую власть130. В племенах Центральной Австралии человек тотема горного кенгуру (евро) дает человеку тотема сливового дерева churinga, над которой он совершил заклинания, и эта churinga поможет ему охотиться на это животное131. В племени каитиш глава тотема воды должен тщательно воздерживаться от магических практик, заключающихся в направлении кости или палки на врага; ибо если бы он это сделал, вода стала бы грязной и зловонной132.

Эти факты, как и многие другие подобные, которые можно было бы привести, показывают, как в пралогической ментальности незаметно устанавливается переход между действием, оказываемым на самого себя, и действием, оказываемым на что-то другое. Когда определенное действие главы тотема воды делает ее непригодной для питья, невозможно сказать, представляется ли оказываемое влияние как транзитивное или как имманентное: пралогическая ментальность этого не различает. Но то, что мы четко улавливаем здесь в отношениях тотемических групп с существом, предметом или видом, являющимся их тотемом, глубокий и осведомленный анализ пралогической ментальности обнаружил бы в бесконечном множестве других отношений, которые эта ментальность также представляет себе под властью закона сопричастности. Так, существует мистическая сопричастность между каждой тотемической группой и определенным местоположением, которое принадлежит ей, то есть между этой тотемической группой и определенным направлением пространства (сторонами света). В свою очередь, стороны света объединены, также посредством мистической сопричастности, с цветами, с ветрами, с мифическими животными, последние – с реками или со священными рощами, и так далее, почти до бесконечности. Природа, окружающая определенную группу, например, племя или семью племен, предстает, таким образом, в их коллективных представлениях не как объект или как система объектов и явлений, управляемых фиксированными законами согласно правилам логического мышления, – а как подвижный ансамбль мистических действий и реакций, в котором предметы, существа, явления являются лишь проводниками и проявлениями, ансамбль, который зависит от группы, так же как группа зависит от него.

Ориентированная иначе, чем наша, озабоченная прежде всего мистическими отношениями и свойствами, имеющая в качестве главного закона закон сопричастности, ментальность первобытных людей с необходимостью интерпретирует то, что мы называем природой и опытом, иным образом, нежели мы. Она видит повсюду коммуникации свойств: через передачу, через контакт, через трансляцию на расстояние, через заражение, через осквернение, через обладание, через множество операций, короче говоря, которые делают предмет или существо сопричастными, мгновенно или по прошествии большего или меньшего времени, данному свойству, – которые делают его священным, например, или лишают его святости в начале и в конце церемонии133. Мне предстоит исследовать позже, только с формальной точки зрения и чтобы показать на их примере механизм пралогической ментальности, определенное число магических или религиозных практик, которые вытекают из этих представлений; станет ясно, что они вдохновляются и поддерживаются верой в сопричастность. Таков случай с верованиями, относящимися к различным видам табу. Когда австралиец или новозеландец, в ужасе от мысли, что он по неведению съел пищу, которая была ему запрещена, умирает от нарушения табу, это происходит потому, что он чувствует себя пропитанным, без возможности исцеления, смертоносным влиянием, которое проникло в него вместе с пищей. Этим самым влиянием пища уже была обязана сопричастности: например, если это остатки трапезы вождя, которые по неосторожности доел какой-то несчастный простолюдин.

Те же представления лежат в основе универсальной веры, которая утверждает, что определенные люди становятся животными каждый раз, когда они надевают их шкуру (тигр, волк, медведь и т. д.). В этом представлении у первобытных людей все мистично. Они не заботятся о том, чтобы знать, перестает ли человек быть человеком, чтобы стать тигром, а затем перестает быть тигром, чтобы снова стать человеком. То, что их интересует, – это мистическая сила, которая делает этих индивидов сопричастными, по выражению Мальбранша, одновременно и тигру, и человеку, при определенных условиях, и, следовательно, более опасными, чем люди, которые всегда остаются только людьми, и чем тигры, которые всегда остаются только тиграми.