Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность (страница 27)

Таким образом, на имена можно распространить глубокие замечания Кашинга, которые я приводил по поводу форм объектов. Имена обусловливают и ограничивают оккультные силы существ, с которыми они находятся в сопричастности. Отсюда чувства и страхи, которые они пробуждают, меры предосторожности, которые влекут за собой эти страхи, и т. д. Следовательно, проблема не в том, чтобы узнать, как с простым словом «ассоциируются» мистические элементы, которые никогда от него не отделяются в ментальности низших обществ. То, что дано изначально – это совокупность мистических по своему характеру коллективных представлений, выражающаяся через имя. Позитивная проблема заключалась бы в исследовании того, как эти коллективные представления мало-помалу ослабевали и распадались, как они принимали форму «верований», все менее и менее тесно «привязанных» к имени, вплоть до того момента, когда оно больше не имело, как мы это видим в нашем обществе, иной функции, кроме функции отличительного знака.

Первобытный человек не менее трепетно относится, как известно, к своей тени, чем к своему имени или изображению. Если бы он ее потерял, он счел бы себя безвозвратно погубленным. То, что поражает его тень, поражает его самого. Если она попадет во власть другого, ему есть чего бояться. Фольклор всех стран популяризировал факты такого рода: мы приведем лишь некоторые из них. На островах Фиджи, как и в большинстве обществ того же уровня, наступить на чью-то тень – смертельное оскорбление. В Западной Африке убийства иногда совершаются с помощью ножа или гвоздя, вонзенного в тень человека; если виновника ловят с поличным, его казнят на месте. Мисс Кингсли, сообщающая об этом факте, также хорошо показывает, до какой степени негры Западной Африки боятся потерять свою тень. «Очень удивительно видеть людей, весело шагающих по лесу или кустарнику в жаркое солнечное утро, если они выходят на поляну или центральную площадь деревни, как они тщательно избегают пересекать ее и идут в обход. Вы вскоре заметите, что они делают это только в полдень, из страха потерять свою тень. Однажды, встретив баквири, которые были особенно внимательны к этой предосторожности, я спросила их, почему они не боятся потерять свою тень с наступлением вечера, когда она исчезает в окружающей темноте. Но, ответили они, тут нет никакой опасности: ночью все тени покоятся в тени великого Бога и набираются сил. Разве я никогда не видела, какими сильными и длинными бывают тени по утрам, будь то тени человека, дерева или самой большой горы?»46

Де Гроот указывает на аналогичные меры предосторожности в Китае. «В момент закрытия крышки гроба большинство присутствующих, если они не принадлежат к ближайшим родственникам, отходят на несколько шагов или даже удаляются в боковые помещения, поскольку это вредно для здоровья и служит дурным предзнаменованием, если чья-либо тень окажется запертой в гробу»47. Что же такое тень? Это не совсем то, что мы называем душой; но она имеет природу души, и там, где душа представляется множественной, тень иногда является одной из душ (Мисс Кингсли). Де Гроот, со своей стороны, говорит: «Мы не находим в китайских книгах ничего, что бы позитивно указывало на отождествление теней и душ»48. Но, с другой стороны, у призраков вообще нет тени. Де Гроот в конце концов говорит, что «тень – это часть человека, имеющая большое влияние на его судьбу», – характеристика, которая, как мы видели, не менее подходила бы к изображению или имени этого человека.

Поэтому я сведу это к тому же принципу. Если задаться вопросом: как первобытный человек доходит до того, что связывает с восприятием своей тени верования, которые мы находим почти повсюду? Можно будет дать изобретательное и психологически правдоподобное объяснение. Но оно будет безосновательным, потому что проблема не должна была ставиться в этих терминах. Такая формулировка подразумевает, что восприятие тени происходит у первобытного человека так же, как и у нас, а все остальное наслаивается на него. Но это совсем не так. Восприятие тени, как и самого тела, как изображения и имени, есть восприятие мистическое, где то, что мы называем собственно тенью – рисунок на земле, напоминающий форму освещенного существа или предмета с противоположной стороны – является лишь одним элементом среди множества других. Поэтому не нужно искать, как к восприятию тени добавились или присоединились те или иные представления: они составляют неотъемлемую часть восприятия так далеко, как мы только можем проследить за ним в наших наблюдениях. Вот почему я охотно выступил бы против выражени. Де Гроота. «Китайцы, – пишет он, – по сей день не имеют никакого представления о физической причине теней… они неизбежно должны видеть в тени нечто иное, нежели простое отсутствие света». Я скажу наоборот: китайцы, имея мистическое восприятие тени, которая участвует в жизни и во всех свойствах осязаемого тела, не могут представлять ее себе как «простое отсутствие света». Чтобы видеть в образовании тени чисто физическое явление, нужно иметь саму идею такого явления. А мы знаем, что эта идея отсутствует у первобытного человека. В низших обществах ничто не воспринимается без мистических качеств и без скрытых свойств. Как же тень могла бы стать исключением?

Наконец, те же соображения применимы и к другому ряду фактов – сновидениям, которые занимают важное место в заботах первобытных людей. Сон для них не является, как для нас, просто проявлением ментальной активности, происходящей во время сна, более или менее упорядоченной серией представлений, которым проснувшийся сновидец не смог бы поверить, потому что отсутствуют условия, необходимые для их объективной ценности. Эта последняя характеристика, не ускользающая от первобытных людей, похоже, не имеет для них большого значения. Зато сон имеет для них значение, которого для нас он лишен. Во-первых, они видят в нем актуальное восприятие, столь же достоверное, как и восприятия в состоянии бодрствования. Но главное для них – это предвидение будущего, связь с духами, с душами и божествами, способ войти в контакт со своим индивидуальным духом-хранителем и даже обнаружить его. Их доверие к реальности того, что им открывается во сне, полно. Тайлор, Фрэзер и представители английской антропологической школы собрали большое количество фактов, свидетельствующих об этом, собранных исследователями самых разных низших обществ. Стоит ли и мне привести несколько из них? В Австралии «иногда человеку снится, что кто-то обладает его волосами, или куском пищи, которую он ел, или его покрывалом из опоссума – словом, предметом, принадлежащим ему. Если этот сон повторяется несколько раз, у него больше нет сомнений: он собирает своих друзей и рассказывает им, что ему слишком часто снится этот „индивид“, который, несомненно, должен владеть каким-то принадлежащим ему предметом… Иногда туземцы узнают, что у них похитили их жир, только из воспоминания об этом во сне»49.

У индейцев Северной Америки сны, естественные или вызванные, имеют значение, которое было бы трудно преувеличить. «То разумная душа отправляется бродить, в то время как чувствующая душа продолжает оживлять тело. То это домашний дух дает спасительные советы о том, что должно произойти; то это визит души предмета, о котором идет речь во сне. Но как бы ни понимали сновидение, оно всегда рассматривается как вещь священная и как самое обычное средство, которым пользуются боги, чтобы сообщать людям свою волю… Часто это приказ духов»50. В Реляциях о Новой Франции отца Лежена говорится, что сон – это «бог дикарей»; а один из современных наблюдателей пишет: «Сны для дикарей – то же, что Библия для нас, источник божественного откровения – с той лишь важной разницей, что они могут по желанию вызывать это откровение с помощью снов»51. Следовательно, индеец немедленно выполнит то, что ему будет приказано или просто указано во сне. «У чероки, – говорит Муни, – когда человеку снится, что его укусила змея, он должен пройти то же лечение, как если бы его действительно укусили; это „дух-змея“ укусил его; иначе отек и изъязвление проявились бы так же, как при обычном укусе, возможно, через несколько лет»52. В Реляциях о Новой Франции мы читаем, что «один воин, которому приснилось, что его взяли в плен в бою, чтобы отвратить рок этого пагубного сна, созывает после пробуждения всех своих друзей, умоляет их помочь ему в беде и стать для него истинными друзьями, обойдясь с ним как с врагом; тогда они бросаются на него, раздевают донага, связывают и волокут по улицам под привычные улюлюканья, заставляют взойти на эшафот… он благодарит их всех, веря, что благодаря этому воображаемому плену он никогда больше не попадет в настоящий… Другой, увидев во сне, что его хижина горит, не знал покоя, пока не увидел ее сгоревшей на самом деле… Третий, не считая достаточным уступить своему сну, велев сжечь себя в виде чучела, пожелал, чтобы ему по-настоящему приложили огонь к ногам, так же как это делают с пленниками, когда начинается их последняя пытка… Ему потребовалось шесть месяцев, чтобы вылечиться от этих ожогов»53.

Малайцы Саравака нисколько не сомневаются в своем родстве с тем или иным животным, когда оно подтверждается сном. «Прадед Вана стал кровным братом крокодила… Ван несколько раз встречал этого крокодила во сне. Так, в одном сне он упал в воду в тот момент, когда там было много крокодилов. Он забрался на голову одного из них, который сказал ему: „Не бойся“, – и доставил его на берег. Отец Вана обладал амулетами, которые дал ему крокодил, и он ни при каких обстоятельствах не согласился бы убить ни одно из этих животных. Сам Ван, очевидно, считает себя близким родственником крокодилов вообще»54.