Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность (страница 28)

Словом, если закончить исключительно удачной формулировкой Спенсера и Гиллена: «То, что дикарь познает во сне, так же реально для него, как и то, что он видит наяву»55.

Ограничимся ли мы для объяснения этих фактов общепринятой теорией, которая сводит их к постоянной у первобытных людей психологической иллюзии? Якобы они не способны отличить реальное восприятие от другого, просто воображаемого, но сильного. Во всех случаях яркого представления возникала бы вера в объективность этого представления. Так, явление умершего человека заставляет верить в его присутствие в данный момент. Представление о самом себе во сне, действующем, путешествующем, беседующем с далекими или умершими людьми, убеждает в том, что душа действительно покидает тело во время сна и отправляется туда, где она себя осознает. «Путаница всех путаниц в мышлении нецивилизованных людей, – говорит майор Пауэлл, – это смешение объективного и субъективного».

Не оспаривая в общих чертах правильность упомянутого здесь психологического закона, я тем не менее замечу, что он недостаточно объясняет то, как первобытные люди представляют себе свои сны и как они их используют. Во-первых, они прекрасно отличают восприятия, приходящие к ним во сне, от тех, что они получают наяву, какими бы похожими они ни были в остальном. Они даже выделяют различные категории снов и приписывают им разную значимость. «Оджибве разделили сны на несколько классов и дали каждому имя. Почтенный епископ Барага в своем словаре этого языка собрал индейские названия для плохого сна, для нечистого сна, для зловещего сна, а также для доброго или счастливого сна»56. «Хидатса питают большое доверие к сновидениям, но обычно они считают пророческими только те, что приходят после молитвы, жертвоприношения и поста»57. Таким образом, совершенно осознанно и продуманно первобытные люди придают одной разновидности восприятий столько же веры, сколько и другой. Вместо того чтобы говорить, как это делается, что первобытные люди верят в то, что они воспринимают во сне, хотя это и сны, я бы сказал, что они верят в них потому, что это сны. Иллюзионистская теория недостаточна. Как получается, что, прекрасно зная, что сон – это сон, они тем не менее доверяют ему? Это нельзя объяснить простой игрой психологического механизма у индивида. И здесь также необходимо учитывать коллективные представления, которые делают восприятие, как и сон, чем-то совершенно иным для первобытного человека, нежели то, чем они являются для нас.

Наше восприятие ориентировано на постижение объективной реальности, и только этой реальности. Оно отсеивает то, что имело бы чисто субъективную ценность. Тем самым оно контрастирует со сном. Мы не понимаем, как увиденное во сне могло бы быть приравнено к увиденному в состоянии бодрствования: мы вынуждены предполагать, что если такой факт имеет место, то это результат очень сильной психологической иллюзии. Но у первобытных людей этого резкого контраста не существует. Их восприятие ориентировано иначе. То, что мы называем объективной реальностью, у них едино, слито и часто подчинено мистическим, неуловимым элементам, которые мы сегодня квалифицируем как субъективные. Короче говоря, оно в этом смысле родственно сновидению. Или, если угодно, их сон – это такое же восприятие, как и все остальные. Это комплекс, в который входят одни и те же элементы, пробуждающий те же чувства и в равной степени побуждающий к действию. Так, индеец, которому приснился сон и который рискует своей жизнью, полагаясь на него, не игнорирует разницу между этим сном и подобным же восприятием, которое он мог бы иметь наяву. Но поскольку его восприятие наяву и его сон в равной степени мистичны, эта разница не имеет для него значения. В наших глазах реальная объективность восприятия измеряет его ценность; в его глазах это соображение вторично, или, скорее, он об этом не заботится.

То, что для нас является восприятием, для него в первую очередь является общением с духами, с душами, с невидимыми и неосязаемыми, таинственными силами, которые окружают его со всех сторон, от которых зависит его участь и которые занимают больше места в его сознании, чем фиксированные, осязаемые и видимые элементы его представлений. С этого момента у него нет никаких причин низводить сон до статуса субъективного, подозрительного представления, которому нельзя доверять. Сон – это не низшая и обманчивая форма восприятия. Напротив, это привилегированная форма, та форма, где, при минимальном участии материальных и осязаемых элементов, общение с духами и невидимыми силами является самым непосредственным и полным.

Отсюда то доверие, которое первобытный человек питает к своим снам, по меньшей мере равное тому, которое он оказывает своим обычным восприятиям. Отсюда поиск методов для получения вещих снов, а у индейцев Северной Америки, например, целая техника для обеспечения истинности и ценности снов. Так, юноша, который в возрасте инициации собирается попытаться увидеть во сне животное, которое станет его ангелом-хранителем, его индивидуальным тотемом, должен подготовиться к этому, соблюдая ряд предписаний. «Сначала он очищается с помощью паровой бани, а затем постится в течение трех дней. В течение всего этого периода он избегает женщин, живет в уединении и всячески стремится стать достаточно чистым, чтобы получить откровение от божества, к которому он взывает… затем он подвергает себя различным пыткам, вплоть до того, пока видение не произойдет»58. Отсюда же почтение и уважение, которое выказывается визионерам, ясновидящим, пророкам, а иногда даже сумасшедшим. Им приписывают особую способность общаться с невидимой реальностью, то есть привилегированное восприятие. Все эти хорошо известные факты естественным образом проистекают из ориентации коллективных представлений, которые доминируют в первобытных обществах и которые делают мистической одновременно и ту реальность, в которой обитает «дикарь», и его восприятие этой реальности.

III

Другие различия между восприятием первобытных людей и нашим также проистекают из этого мистического характера. Для нас один из существенных признаков, по которым признается объективная ценность восприятия, заключается в том, что воспринимаемое существо или явление является всем одинаково, при условии, что условия считаются одинаковыми. Если, например, один человек из нескольких присутствующих неоднократно слышит определенный звук или видит предмет в нескольких шагах от себя, скажут, что он подвержен иллюзиям или у него галлюцинация. Лейбниц, Тэн и многие другие настаивали на согласии воспринимающих субъектов как на способе проведения различия между «истинными явлениями и воображаемыми». И общепринятое мнение по этому вопросу полностью совпадает с мнением философов. Напротив, у первобытных людей постоянно случается так, что существа или предметы проявляются для одних людей, исключая остальных присутствующих. Никого это не удивляет, все находят это естественным. Хауитт пишет, например: «Разумеется, ngarang был невидим для всех, кроме virarapa (колдуна)»59. Молодой ученик знахаря, рассказывая о своем посвящении, замечает: «После этих испытаний я видел вещи, которые моя мать не могла видеть… „Мама, что это там такое, похожее на идущих людей?“ – Она отвечала: „Это ничего, дитя мое!“ Это были djir (призраки), которых я начинал видеть»60. Австралийцы, за которыми наблюдали господа Спенсер и Гиллен, думают, что солнце посещает ночью то место, откуда оно встает утром. Искусные знахари могут видеть его там ночью; тот факт, что обычные люди его там не видят, доказывает лишь то, что они не наделены необходимыми силами, и вовсе не то, что солнца там нет»61. У них, как и во многих других обществах того же уровня, врач-колдун извлекает из тела больного маленький предмет, видимый только целителю. «После долгих таинственных поисков он находит и перерезает веревку, которая невидима для всех присутствующих, кроме него. Но никто из них ни на минуту не сомневается в реальности происходящего»62. Во вредоносном колдовстве, которое австралийцы называют «направление смертоносной кости» (pointing the death bone), совершается сложная серия операций, которую никто не видит: «Кровь жертвы невидимым образом переходит к магу, а оттуда в сосуд, где она собирается; в то же время обратным движением кость или магический камешек переходит от колдуна в тело жертвы – всегда невидимым образом – входит в него и вызывает смертельную болезнь»63. Те же верования есть и в Восточной Сибири. «В Аларском ведомстве Иркутской губернии… если ребенок опасно заболевает, буряты думают, что макушку его головы пожирает anochoi, маленький зверек в форме крота или кошки… Никто, кроме шамана, не может увидеть этого зверька»64.

В Северной Америке у кламатов Орегона kiuks (знахарь), призванный к больному, должен посоветоваться с духами некоторых животных. Только люди, прошедшие пятилетнюю подготовку для карьеры знахаря, могут видеть этих духов; «но они видят их так же ясно, как мы различаем предметы вокруг нас65… Карлики невидимы для всех, кроме людей, посвященных в таинства магии»66. Тараумара верят, что в реках живут огромные змеи. У этих змей есть рога и очень большие глаза. Только шаманы могут их видеть67. «Самый большой hikuli (персонифицированное священное растение) ест вместе с шаманом, для которого лишь он один видим, вместе со своими спутниками»68. На церемонии у уичолей головы ланей кладутся вместе с головами оленей-самцов, потому что у них тоже есть рога, «хотя никто не видит их, кроме шамана»69.