Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность (страница 13)
С пространством дело обстоит так же, как со временем. Первобытный человек его чувствует, и чувствует качественно, скорее чем представляет себе вместе с нами его однородную непрерывность. Точки пространства не являются для него недифференцированными и взаимозаменяемыми.
Мы видели, в силу какого принципа мистического порядка первобытная ментальность производит свои классификации, группируя самые разнородные существа и объекты согласно оккультным силам, которые открываются через них. Точки пространства не ускользают от этого способа классификации. Каждая из них, занимая место в группе, качественно отличной, в силу мистических качеств, которые ей свойственны, оказывается, следовательно, качественно дифференцированной. Например, в Китае царит следующая система корреляций:
Восток
Весна
Синий
Дракон
Юг
Лето
Красный
Птица
Запад
Осень
Белый
Тигр
Север
Зима
Черный
Черепаха
а священные формулы чероки представляют нам аналогичную систему:
Восток
Красный
Война
Юг
Белый
Мир
Запад
Черный
Смерть
Север
Синий
Поражение
Четыре стороны света противопоставляются, следовательно, качественно между собой, как синий, красный, белый и черный, и пространство, ориентацию которого они отмечают, является, вследствие этого, необходимо неоднородным.
С другой стороны, тотемические группы и регионы, ими занимаемые, тесно связаны целой совокупностью сопричастностей. Между регионами пространства, животными, которые там живут, растениями, которые там растут, ветрами и грозами, которые там происходят, племенами, которые там обитают, существует мистическая связь, собственно нерасторжимая. Группа мистически владеет почвой, которую занимает, но можно так же хорошо сказать, что почва владеет группой, и эта взаимная собственность неотчуждаема. Отсюда ужас первобытного человека перед отрывом от корней. Он примыкает к родной почве не только совокупностью машинальных привычек и знакомых чувств, которые привязывают нас всех к ней более или менее, но еще и особенно из-за мистических отношений, которые он воспринимает между регионом, где он обитает со своими, всем, что там живет, всем, что там находится, его группой и им самим. В стране, которую его группа населяет, он осведомлен о том, чего может бояться или надеяться от мистических сил, которые там действуют и которым он сам сопричаствует. В другом месте это было бы ужасающее неизвестное оккультных действий, о которых он ничего не знал бы и против которых ничего не мог бы. В Новой Гвинее жители Билибили бегут в страну Раи. Один из них вскоре приходит от их имени просить разрешения вернуться в Билибили. «Духи наших предков, – заявляет он, – пришли найти нас в Раи; они были очень сердиты, они ворчали и говорили: „Как вы можете оставлять пустым место, где обитают все наши духи? Что там есть теперь, чтобы заботиться о нас?“ И тогда… духи плюнули с презрением на новые горшки, которые были еще не совсем закончены, и эти горшки все разбились. Так мы живем теперь, как чужаки, у людей Раи, у нас нет своих полей, и, что хуже всего, мы не можем изготавливать себе глиняную посуду. Позвольте нам, следовательно, вернуться на нашу старую территорию, чтобы духи перестали сердиться на нас» (В, 237). Австралийские пастухи, нанятые белыми, не смеют пасти своих овец нигде, кроме как на земле своей группы (В, 235). Покинуть ее временно, как мы видим, уже опасно. Покинуть ее навсегда еще хуже, ибо это, фактически, перестать быть частью группы. На Соломоновых островах убийца, которого родственники жертвы хотели предать смерти, по вмешательству вождей осужден и приговорен к пожизненной депортации. Мнение удовлетворено: для него изгнанник – мертвец (В, 238).
Эта мистическая связь между тотемическими кланами и регионами пространства, которые они населяют, делает так, что в Австралии и в Северной Америке, в частности, при перемещениях или концентрациях племени, каждый клан занимает в общем лагере место, определенное заранее сопричастностями, существующими между ним и определенным направлением пространства: деление частей пространства, деление групп племени соответствуют друг другу (А, 140, 246).
Следовательно, для первобытного человека явления не являются, как для нас, независимыми от места, где они происходят. Он чувствует регионы пространства как сложные совокупности, мистически неотделимые от всего, что их занимает. Направления пространства, положения в пространстве для него качественно различны. Пространство, следовательно, далеко от того, чтобы приобрести в его глазах ту однородность, которую оно имеет для нас.
Остается число. Некоторые племена, самые примитивные, не могут считать вместе с нами и как мы дальше трех или четырех. За пределами этого количество объектов чувствуется, воспринимается, одновременно с ними, как качество группы. Оно выражается то, например, протяженностью, которую занимали бы объекты для счета, то указанием, в типовой серии, образованной, как правило, перечислением различных частей тела, определенного термина, положение которого в серии фиксирует именно протяженность рассматриваемой группы, то особыми терминами, которые вызывают сразу идею исчисляемых объектов и их числового количества, настоящими множествами-числами, соответствующими коллекциям существ или объектов, знакомым первобытному человеку одновременно своей природой и своим числом, без того, чтобы последнее мыслилось абстрактно: таковы на Фиджи выражения
Числа, наконец изолированные, слишком долго сохраняли интимный контакт объектов, наделенных мистическими свойствами, чтобы не представляться с необходимостью мысли первобытного человека с мистической добродетелью и ценностью, которые принадлежат каждому из них в отдельности в силу сопричастностей, также мистических. Тем самым они остаются еще по эту сторону той степени абстракции, где любое число сводится к непосредственно низшему числу, увеличенному на единицу, и оказывается пустым от иного значения, чем значение количества, которое оно выражает в равномерно однородной серии. Это наблюдение верно особенно для первых десяти или двенадцати чисел, которые, будучи знакомы первобытной ментальности, остаются пралогическими и мистическими, как она, и стали лишь очень поздно числами чисто арифметическими. Число, так наделенное мистическими свойствами, далеко не служа исключительно для счета объектов, навязывается, напротив, существам и вещам, с которыми оно вступает в сопричастность. Число не зависит от количества объектов, это количество объектов фиксируется мистическим числом, данным заранее. Мистическое число становится своего рода категорией, в которую первобытная ментальность должен располагать содержание своих представлений. Именно так малайцы насчитывают семь душ, потому что число семь представляет для них выдающиеся мистические добродетели (А, 250). Число может, наконец, вступать в сопричастность даже с другими числами и, так как сопричастность для первобытного человека производит своего рода идентификацию, число может дойти до того, что будет соответствовать точно другому числу и, к великому скандалу логики, «различные числа, которые мы видели употребляемыми одни вместо других [в ведийской религии], потому что все они выражают, в различных системах деления, сумму частей вселенной, могли по той же причине употребляться, своего рода плеоназмом, одни рядом с другими. И, действительно, они употреблялись часто. Таким образом, три – это то же самое, что семь, или что девять» (А, 254, цитата из Бергеня), в силу оккультных сил, которыми эти три числа равно наделены. Замена арифметического равенства мистической идентификацией, которая показывает, насколько число еще далеко от того, чтобы быть для первобытной ментальности тем, чем оно является для нашей.
Пралогический и мистический характер, который так подчеркивается у первобытного человека в стольких существенных шагах его мысли, отмечает также то, как он представляет себе причинность, и распространяется оттуда на всю совокупность его практической деятельности. Это два пункта, которые нам остается теперь затронуть в изучении, чтобы завершить наш набросок первобытной ментальности.
Глава
IV
Мистическая причинность и практики первобытных людей
I
Первобытная ментальность, мистическая и пралогическая, предполагает причинность по своему образу. Для нее отношения естественной причинности вторичны. Первобытный человек их не замечает или приписывает им лишь ничтожную важность. Самые постоянные, самые очевидные от него ускользают: джа-луо (Восточная Африка) не соотносят дневной свет с сиянием солнца и считают их вещами совершенно разными; они спрашивают себя, куда этот свет девается ночью (А, 75). Естественные причины не стоят того, чтобы на них останавливаться. Они являются самое большее лишь поводом, по которому оккультные силы проявляются, или, скорее, инструментом на их службе. Физическое действие не мыслится без мистического действия. Собственно говоря, существуют только мистические действия, без которых физические действия ничто и не могут ничего. Миссионер пытается убедить туземца Западной Африки, что человек, обвиняемый в убийстве, не виновен, если он ограничился совершением фетишистских обрядов, ибо фетиши не могут причинить смерть. Но если он использовал яд, то, призывал ли он фетиши или нет, он виновен. Туземец не понимает различия: фетиш, яд действуют для него лишь в силу мистической мощи, которая в них заключена, и даже фетиш действует куда вернее, чем яд, ибо он всегда обладает этой мистической мощью, тогда как в определенных обстоятельствах яд может быть ее лишен (А, 65). Таким образом, в режиме причин, для первобытной ментальности, оккультные и мистические силы находятся на первом плане. Все происходит по существу через действие духа на дух. Отношения причин к следствиям открываются в сопричастностях, ощущаемых под очень разнообразными формами (контакт, перенос, симпатия, действие на расстоянии и т. д.) между существами и событиями.