Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность | Ментальные функции в низших обществах (страница 8)

Как естественное следствие, первобытная ментальность оперирует, следуя в своих представлениях в кильватере мистических действий и распределяя вещи, независимо от их объективных признаков, согласно мистическим силам, в которых они, как считается, имеют долю. Вещи участвуют (сопричаствуют) или нет между собой в зависимости от того, имеют они или нет одни и те же оккультные свойства. Эта мистическая зависимость или независимость вещей между собой, держащаяся на том, что в них есть наиболее реального, гораздо важнее, чем их объективная совместимость или несовместимость. Рассмотрение этой сопричастности выходит вследствие этого на первый план для первобытной ментальности. Закон, который регулирует первобытную ментальность в ее действиях, заслуживает поэтому называться законом сопричастности. Он подразумевает, что первобытная ментальность всегда судит о вещах и их отношениях не по их объективным признакам, а по оккультным свойствам, которые ее представления им приписывают.

Закон сопричастности делает первобытную ментальность нечувствительной к объективному тождеству и противоречию и закрывает ее для естественной причинности. Первобытная ментальность не ищет противоречия, но она пренебрегает тем, чтобы его избегать. Она не игнорирует абсолютно естественную причинность, но она не помышляет о том, чтобы на ней останавливаться. Это потому, что в силу сопричастностей, которые разыгрываются между представлениями вещей, для нее существуют тождества, противоречия и причинность более важные и более реальные, каковыми являются тождества, противоречия и причинности мистические.

Идентичными для нее являются объекты и существа, которые сопричаствуют одним и тем же мистическим свойствам. «Мы – красные попугаи», говорят бороро. Говоря это, они хорошо знают, что не имеют с красными попугаями общего ни одного объективного признака. Но красный попугай – тотем их группы, вид животного, который дает их группе свое имя и составляет мистически ее субстанцию. Мистическая сила, которая в красном попугае, в то же время в группе и в индивидах, которые являются ее частью. Бороро – это красный попугай; в более общем плане, любой индивид, принадлежащий к тотемической группе, идентифицируется со своим тотемом, потому что бороро и попугай, индивид и тотем сопричаствуют одной и той же силе, одной и той же мистической сущности и, фактически, несмотря на все объективные различия, сущностно идентичны. Мистические тождества, которые утверждает первобытная ментальность, не останавливаясь на том, что в них есть объективно вопиющего и противоречивого, являются, следовательно, выражением сопричастностей, чувствуемых ею между объектами и вещами, которые она идентифицирует.

Напротив, первобытная ментальность, в силу все того же закона сопричастности, считает различными объекты, которые мы сочли бы идентичными. Вот два одинаковых рисунка, один выгравирован на священном предмете, другой начертан где попало. Первый означает что-то для нее, второй не означает ничего: следовательно, они весьма различны. Вот еще два одинаковых шеста, похожих до степени смешения. Каждый символизирует разный объект. Первобытная ментальность не позволяет заменять один другим. Различие, существующее между мистическими свойствами объектов, которые они символизируют, устанавливает между ними неустранимое различие (А, 125). Для первобытной ментальности было бы противоречивым претендовать на уподобление этих рисунков и этих шестов. Их объективное тождество стирается в ее глазах перед противоречием, ощущаемым между оккультными силами, которым они сопричаствуют.

Наконец, первобытная ментальность не замечает естественных причин и приписывает им, во всяком случае, лишь второстепенную важность. Поскольку их мистические свойства являются наиболее существенными признаками вещей и являются в них тем, что есть наиболее реального, по естественному следствию, чтобы знать, как вещи производятся и почему события происходят, именно невидимые действия, осуществляющиеся мистически через вещи и существа, нужно стараться определить. Причинность, как и реальность, – это вопрос сопричастности.

Таким образом, взятая сама по себе, и если мы откажемся судить о ней с другой точки зрения, нежели ее собственная, первобытная ментальность совершенно когерентна, она является непрерывным развитием видения мира, которое реально имеет свое единство. В этом смысле можно сказать, что она логична или, по крайней мере, что у нее есть своя логика.

Но, подчиненная закону сопричастности, она оперирует внутри массы недифференцированных и сложных представлений, которые, наряду с объективным и фрагментарным образом мира, предоставляют ей его мистический опыт, к которому она привязывается целиком: связи и оппозиции, которые устанавливают между ее представлениями мощные эмоции, которыми они неразрывно заряжены, полагают для нее тем самым существование в мире обширной сети невидимых действий и мистических сил, симметричной эмоциям, которые она испытывает, и которая, за беглыми видимостями, является ядром реальности. Так вооруженная, она заранее знает, что есть в мире и как она это там найдет. Ее мистическая уверенность делает ее непроницаемой для нашего опыта. Чего ждать, на что надеяться от объективных признаков вещей, от естественной связи явлений, раз связи и признаки мистические единственно существенны и раз они даны заранее в представлениях и в отношениях, чувствуемых между ними в силу сопричастностей, которые в них реализуются? Объективного опыта не существует для первобытных людей, ибо он не может ничего подтвердить и ничего опровергнуть из всего того, что их интересует.

Безразличная к опыту, первобытная ментальность безразлична также к противоречию. Не то чтобы она была алогичной или антилогичной. Ее безразличие к противоречию не является ни намеренным, ни систематическим. Она не делает из противоречия принципа. Но она беспокоится прежде всего о сопричастностях, которые она чувствует между вещами. Формулируя эти сопричастности, она не ищет того, чтобы прийти к пропозициям логически скандальным, но, когда она приходит к ним на самом деле, очевидность сопричастностей ослепляет ее в отношении противоречий, в которые она впадает. Если мы назовем пралогическим состояние мысли, для которой, без того чтобы чувство логики в ней отсутствовало вовсе (иначе она была бы для нас немыслима), существуют истины выше логических необходимостей, мы сможем сказать о первобытной ментальности, что она пралогична в своих действиях, как мы сказали, что она мистическая в своих констатациях.

Теперь, когда мы знаем в общих чертах фундаментальные черты первобытной ментальности, мы изучим детали ее проявлений, и мы увидим, что, действительно, она по крайней мере остается повсюду в согласии с самой собой, если она лишь редко находится в согласии с вещами.

Глава III | Мистическая реальность и ментальные функции у первобытных людей

Для первобытных людей, как мы только что видели, любая реальность мистична. Наряду со своими объективными свойствами вещи обладают оккультными свойствами. Фактически, вторые так же достоверны, как и первые, и, несомненно, они более важны. Природа для первобытных людей не такова, какова она для нас: она мистична так же, как и материальна, и сверхъестественное в ней неразрывно смешивается с естественным. Понятно в этих условиях, насколько тщетно спрашивать себя, как первобытный человек объясняет то или иное физическое явление, например, дождь, сон или смерть. Для него не существует дождя, сна и смерти чисто материальных и естественных, как для нас, объяснение которых следует искать в естественных и материальных причинах. Представление, которое его группа дает ему о дожде, сне и смерти, содержит, наряду с объективными признаками, мистические элементы, которые навязывают ему их непосредственное объяснение.

Такое видение реальности неизбежно влечет за собой в способах ее мышления и даже в способе ее восприятия особенности, для нас совершенно необычные.

I

Разумеется, объекты производят на чувства первобытных людей те же впечатления, что и на наши, но, начиная с этих чувственных впечатлений, идентичных для них и для нас, первобытная ментальность «делает резкий поворот и вступает на пути, которыми мы не ходим» (В, 503). «Первобытные люди ничего не воспринимают так, как мы» (А, 37). Из-за мистического характера, который они приписывают реальности, и оккультных свойств, которыми они ее наделяют, способ, которым они оценивают чувственные данные, в действительности совершенно отличен от нашего. То, что важно для нас в вещах, – это то, что мы в них видим и осязаем. То, что в них, напротив, существенно для первобытного человека, – это то, что в них не видится и не осязается, это мистические силы, знаком и проводником которых являются чувственные данные.

Поговорка: нет дыма без огня – чудесно передает весь скрытый рационализм нашего способа восприятия: то, что реально, постижимо чувствами, и реальности, постижимые чувствами, могут быть знаками лишь других реальностей, чувствами также постижимых. – Есть много вещей на земле, которые чувства не могут исчислить, и всякий видимый дым предполагает невидимый дым, сказал бы скорее первобытный человек, если бы он был в состоянии философствовать. Поэтому довольно естественно, что в восприятии вещей, как и в самих вещах, объективные признаки уступают для него по важности признакам мистическим.