Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность | Ментальные функции в низших обществах (страница 10)

Следовательно, первобытная ментальность оказывается, благодаря этой оценке сопричастности, в состоянии прийти к классификациям, которые, правда, не имеют никакого отношения к нашим.

Взятые в целом, эти классификации представляют тот интересный характер, что они являются распространением на тотальность вещей способа группировки, применяемого первобытными людьми к их собственным обществам. Члены коллектива распределены в них на группы и подгруппы тотемические (племя, фратрии и кланы). Все существа и объекты природы также распределены в те же группы и подгруппы и, следовательно, подчинены тем же тотемам. Тотемы становятся таким образом индексами более или менее обширных групп, которые включают не только людей, но существа, одушевленные или нет, и совокупность вселенной оказывается, таким образом, включенной в тотемическое племя.

Ничего удивительного, следовательно, что, несмотря на произвольность их отправной точки, эти первобытные классификации примечательны своей стабильностью: они так же зафиксированы, так же установлены, как социальные организации, которые они воспроизводят и копируют. – С другой стороны, отсюда выявляется, что для первобытного человека природный порядок сопричастен социальному порядку: отсюда императивная необходимость поддерживать социальный порядок так, чтобы поддерживать тем самым природный порядок, и совершать традиционные церемонии, чтобы обеспечить регулярность сезонов, производства, урожаев и, в более общем плане, всего, что происходит в мире.

Но, в отличие от наших, эти классификации, столь энергичные и действенные в первобытной мысли, не приводят к общим понятиям, охватывающим тотальность опыта. Они включают скорее разнородные массы объектов в обширные и смутные комплексы представлений эмоционального характера, представления одновременно конкретные и чрезвычайно объемные, которые не имеют почти ничего общего с нашими понятиями и к которым нам очень трудно приспособиться. Идет ли речь о mulungu у яо (Центральная Африка), о wakan у индейцев Северной Америки, о mana меланезийцев, об orenda у гуронов, о wong у негров Золотого Берега, эти термины, постоянного употребления и неопределенного охвата, в которые глубоко вовлечено понятие духовного и мистического, совершенно сбивают нас с толку, ибо они безразлично используются для выражения существа или существ, или качества или свойства объектов. Для мыслей, подобных нашим, нужно было бы или чтобы эти термины обозначали реальность, или чтобы они имели роль очень общих предикатов, и, в первой гипотезе, нам нужно было бы знать, едина ли эта реальность или она состоит из множества духов. Первобытная мысль не знает ни одного из этих требований. Она чувствует мистическую мощь, которая бороздит реальность и которая идентифицирует в ней через сопричастность существа множественные и разнообразные, и этого чувства достаточно для нее, чтобы полностью обеспечить единство и валидность соответствующего представления.

Свойство таких представлений – скорее заставлять биться сердца, чем просвещать интеллекты. Безразличные к объективным признакам и логическим необходимостям, они переводят в реальность прежде всего предварительные связи, императивно установленные первобытными коллективами между видимыми данными и невидимыми действиями. Ничего удивительного, если они не упорядочиваются и не иерархизируются естественно одни по отношению к другим. Наши понятия сделаны так, что мы можем составить из них систематическую таблицу, в которой располагается, резюмируется и проясняется наш опыт. Мистические представления ни к чему подобному не пригодны. Ввиду их природы, они даны первобытному человеку единым блоком, который, проникая в его опыт, по сути, составляет с ним одно целое, и который ему так же невозможно реконструировать, исходя из одного из составляющих его элементов, как нам было бы позволено, зная профиль Монблана, восстановить начертание всей линии Альп.

Отсюда важность памяти у первобытного человека и чудеса, на которые он способен в этом отношении и которые так поразили наблюдателей: почти фотографическое воспоминание местностей, чтение наизусть бесконечных песен на неизвестных языках, устная передача на большие расстояния длинных сообщений. Это потому, что память первобытного человека находится в постоянном упражнении. Ментальный материал, которым он располагает, – значительная и сложная масса сильно аффективных представлений, где логические несовместимости и совместимости радикально уступают по важности мистическим сращениям и антагонизмам, – лишь очень слабо поддается собственно логическому обращению. Только память позволяет находить его по мере надобности, и уважение, с которым она восстанавливает представления во всех деталях их элементов и в точном порядке, согласно которому они традиционно связаны, обеспечивает последовательности этих представлений жесткость, которая выглядит как логическая необходимость. За неимением концептуальной иерархии передача интеллектуального сокровища первобытного человечества и его использование возможны, следовательно, только через память, которая выполняет таким образом работу, для которой разум был бы бессилен.

II

Долгие века религиозной медитации и философской спекуляции обеспечили для нас понятию души и идее отношений души и тела логическую точность и четкость, которых они далеко не знали в начале. Никакой пример, действительно, не способен лучше дать нам почувствовать столь смущающие особенности первобытной ментальности, чем пример представлений, которые она группирует под терминами, которые, за неимением лучшего, мы переводим словом «душа», и того способа, которым для нее эта «душа» соединяется с телом, а затем отделяется от него.

Прежде всего, невозможно свести к единству нашей индивидуальной души множественные представления, которые первобытная ментальность предлагает нам вместо нее.

Туземцы западного побережья Африки, например, кажется, различают между живым человеком, kra и sahman. Последний появляется только после смерти первого, существование которого он просто продолжает в стране мертвых. Остается kra. У всего есть kra: у животных, растений, материальных предметов. Наша kra не принадлежит нам в собственность. До нашего рождения она была kra других индивидов; после нашей смерти она будет kra других существ или будет блуждать по миру, ища человеческое тело, где бы поселиться, и сможет тогда, при необходимости, воспользоваться временным отсутствием другой kra, чтобы занять ее место. Ибо kra может покидать тело по желанию, и сны – это приключения, которые она переживает во время таких отлучек. Kra, следовательно, не является индивидуальной душой, поскольку она принадлежала и будет принадлежать многим другим, кроме своего нынешнего обладателя, и поскольку индивид может, невольно, ее сменить. И, однако, она сливается в некотором смысле с индивидом, поскольку сны – это приключения kra и поскольку индивид при пробуждении помнит свои сны, то, что, следовательно, во время его снов произошло с его kra. Это потому, что в действительности для первобытной ментальности индивид мистически сопричаствует kra и, вследствие этого, является в определенном смысле kra, в то же время не являясь ею (А, 84).

Трудность, встреченная наблюдателями в понимании верований, касающихся «души», распространенных в Австралии, в Торресовом проливе, в Северной Америке, привела их к утверждению, что первобытные люди приписывают одному и тому же индивиду несколько душ, различных по функциям и судьбам. Но эта множественность – скорее искусственный прием изложения, чем выражение самой реальности. Если есть множественность, то это внутренняя множественность, мало пригодная для распределения по реально и четко различимым терминам, и где даже то, что нам представляется как единство, не имеет ничего из того, что собственно составляет единство для нас.

Негры Калабара, если верить мисс Кингсли, допускают четыре души: ту, которая переживает смерть, тень на дороге, душу-сновидение и лесную душу (bush-soul). Рассмотрим эту последнюю. Она всегда имеет форму лесного животного. Она, как правило, одна и та же для отца и его сыновей, для матери и ее дочерей. Соединенная, с одной стороны, с людьми, она соединена, с другой стороны, не со всем видом животных, а с определенным представителем этого вида. Когда лесная душа умирает, индивид, который с ней соединен, умирает тоже. Впрочем, когда умирает этот последний, животное умирает со своей стороны (А, 90). Вот душа, далекая от того, чтобы быть индивидуальной, поскольку она общая для животного, человека и некоторых членов семьи этого последнего, далекая, следовательно, от того, чтобы действительно считаться единством.

В действительности, эта концепция множественности душ переводит невозможность, в которой оказались наблюдатели, адаптировать свою точку зрения к точке зрения первобытных людей и примирить то, что они сами верили о душе, с тем, что они слышали от туземцев. Мы лучше поймем, что нужно угадывать и понимать под этой мнимой множественностью душ, если отдадим себе отчет, «что первоначально (в той мере, в какой использование этого термина допустимо) идея души не находится у первобытных людей. То, что занимает ее место, – это представление, как правило, очень эмоциональное, одной или нескольких сопричастностей, которые сосуществуют и перекрещиваются, еще не сливаясь в четком сознании действительно единой индивидуальности. Член племени, тотема, клана чувствует себя мистически соединенным со своей социальной группой, мистически соединенным с видом животного или растения, который является его тотемом, мистически соединенным со своей душой-сновидением, мистически соединенным со своей душой-леса и т. д» (А, 92).