Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность | Ментальные функции в низших обществах (страница 12)

5° Период, идущий от наречения имени до инициации.

Дети предоставлены почти полностью своим матерям. Это еще несовершенные члены социального тела, как мертвые до церемонии, закрывающей траур, не являются совершенными мертвыми. Чтобы сделать из ребенка действительно мужчину, половая зрелость и физическая зрелость не являются существенным условием. Необходимым являются церемонии, которые обеспечивают сопричастность молодого человека к сущности тотема и племени, церемонии инициации. Неинициированный мужчина остается ребенком у фиджийцев. Он считается несовершеннолетним, он не имеет права жениться, участвовать в битвах, подавать голос в дискуссиях и есть определенные виды мяса (Самоа, Австралия, Восточная Африка) (А, 410). Инициация имеет, следовательно, целью и результатом усовершенствовать индивида, дать ему все права, в которых ему ранее было отказано, и поднять его до достоинства полного члена коллектива, устанавливая его сопричастность с мистическими реальностями, тотемами, предками, которые являются самой сущностью социальной группы. Инициация часто мыслится и представляется как смерть, за которой следует новое рождение. Благодаря ей, действительно, появляется новый индивид, обогащенный новыми сопричастностями.

6° Жизнь взрослого и инициированного человека, которая приводит к смерти.

После чего цикл начинается снова.

Такова в общем позиция первобытной ментальности в отношении человеческой жизни. Но, не забудем, логическая организация, которую изложение, сделанное умами и для умов, подобных нашим, не может не внести в любое развитие идей, практически отсутствует в представлениях, которые мы только что изучили, по двум причинам, первая из которых состоит в том, что они являются представлениями мистическими, более или менее безразличными и превосходящими противоречие, а вторая в том, что по интересующему нас вопросу, в частности, ни в одном первобытном обществе мы не находим «совокупности представлений, которые были бы одного времени и составляли бы систему. Все заставляет думать, напротив, что есть чрезвычайно древние, и что к этому первому фонду другие примешались с течением веков, которые были более или менее совместимы с первыми. То, что мы констатируем сегодня, – это своего рода амальгама, магма, так же трудная для анализа для нас, как стратификация местности, о которой мы знаем только поверхность» (В, 72).

III

Так же как представления, отвечающие для нас душе, жизни и смерти, представления, отвечающие материальному миру в первобытной ментальности, не ассимилируемы и не сводимы к нашим. Не может быть материального мира вне времени и пространства и без вещей, которые считаются и измеряются. Категории, как говорят, пространства, времени и числа в частности, являются необходимыми рамками, вне которых ничто материальное не может быть воображено нами и даже не может существовать для нас. Но изучение первобытной ментальности приходит, однако, чтобы научить нас, что категории, если они и общи всем людям, не используются всеми одинаково и окрашиваются, если можно так выразиться, по-разному в зависимости от рассматриваемых обществ. Пространство, время, число первобытного человека не являются нашими, они отличаются от них чертами существенными, которые все сводятся в основе к присутствию в мире первобытного человека мистических элементов, которые проникают в нем в материальную реальность и свойство которых как раз ускользать от числа, возможно, и, во всяком случае, от времени и от пространства. Ибо, как мы увидим, присутствие в недрах реальности мистических сил, которые являются ее интегральной частью, запрещает пространству и времени достигать для первобытной ментальности той однородности, без которой они не являются чистыми логическими категориями, к обращению с которыми мы так привыкли, что нам не кажется возможным ни мыслить, ни воображать их иначе.

То, как первобытные люди представляют себе время, очень тесно связано с тем, как они рассматривают причинность. То, чем эта последняя является для них, станет предметом нашей следующей главы. Мы скажем здесь о ней, следовательно, лишь необходимое, чтобы дать понять, как первобытные люди представляют себе время.

Наша причинность – это естественная причинность. Она подразумевает серии антецедентов и консеквентов, следующих друг за другом во времени согласно неизменному порядку. Эта концепция, которую мы составляем о причинности, способствовала стабилизации и интеллектуализации некоторым образом нашего чувства длительности, делая время непременным условием реализации вещей и событий. Чтобы вещь случилась, всегда нужно время, нужно время более или менее долгое, в зависимости от того, насколько от нынешнего состояния, где ее еще нет, до будущего состояния, где она будет, число необходимых посредников более или менее значительно. Вся наша мысль и вся наша практика существенно основаны на этой идее.

Напротив, для первобытных людей естественная причинность совершенно вторична. Они ею пренебрегают. Они ее не замечают или, когда замечают, видят в ней внешнее и случайное выражение единственной причинности, которая имеет значение в их глазах, той, которой командует вступление в действие мистических сил.

Вследствие этого, экспериментальный метод, который первобытный человек применяет по существу к определению событий, есть, как мы увидим более подробно, гадание. Но любое предзнаменование есть эффект той же мистической силы, которая произведет в свою очередь предвещаемое событие. Оно сопричаствует, следовательно, этой мистической силе. Оно есть, вследствие этого, эта сила, в том смысле, который имеет глагол быть согласно закону сопричастности. Но так же и предвещаемое событие сопричаствует этой силе, есть эта сила на том же основании. Следовательно, предзнаменование – это уже событие, которое оно предвещает, и предвещаемое событие реально с момента, когда оно предвещено. Или, точнее, чтобы не приписывать первобытному человеку рассуждений, более совместимых с нашей ментальностью, чем с его, из-за выдающейся ценности, приписываемой им деятельностям и мистическим сопричастностям, в предзнаменовании будущее чувствуется им как реализованное и, следовательно, некоторым образом как настоящее. Отсюда в его мысли скандальное для нас смешение прошлого, настоящего и будущего.

Между прошлым и будущим. То, что приснилось, для первобытного человека реально и, следовательно, принадлежит прошлому. Но то, что приснилось, может также предвещать то, что будет, и, следовательно, относиться к будущему. Противоречие, сбивающее нас с толку, которое первобытный человек не только не замечает, но согласно которому он не колеблется регулировать свое поведение. На острове Флорес мужчина видит во сне свою сестру, убитую другим (В, 105). По пробуждении, даже не проверяя, жива ли еще его сестра или нет, он убивает предполагаемого убийцу. Значит, кажется, он считает преступление совершенным на самом деле. Затем он узнает, что его сестра еще жива. Он продолжает утверждать, что был в своем праве. Значит, кажется, он считает теперь преступление предназначенным быть совершенным рано или поздно, и свой акт не местью, а превентивной мерой. Возможно, вернее будет допустить, что это различие не делается точно в его уме. Убийство его сестры, неважно, является ли оно делом сделанным или подлежащим совершению, прежде всего для него вещь реальная, и его акт является одновременно превентивной мерой и местью, потому что, учитывая мистические силы, задействованные в откровении сна, убийство может быть не реализовано фактически, но оно, тем не менее, оказывается реализованным по праву.

Между настоящим и будущим. Предзнаменование победы – это уже победа. Враг не будет разбит, он уже разбит. Он не будет убит, он уже убит. Предзнаменования взяты и оказались благоприятными, вождь зулу говорит своим людям: «Вы даже не увидите армии. Я говорю вам: я уже убил такого-то и такого-то… Вам останется только захватить скот. Больше нет мужчин: остались только женщины» (В, 222). Там, где мы можем помыслить лишь последовательность, ввиду своей мистической конституции, первобытная ментальность чувствует одновременность.

За неимением ясного понимания порядка событий и их сцепления во времени, актуализируя прошлое и будущее в различных гадательных практиках, где мистические силы приносят ему их немедленное откровение, первобытный человек не может представлять себе время как мы. Он его проживает, он его чувствует, он его испытывает, но он не понимает «этой своего рода прямой линии, всегда подобной самой себе, на которой расположатся события, где предвидение может расположить их заранее в однолинейную и необратимую серию, где они располагаются необходимо одни после других» (В, 126) и которая составляет однородное время.

Время остается, действительно, для первобытных людей вещью качественно чувствуемой, и у них находят различие благоприятных и неблагоприятных периодов, которое выражает именно чувство качественной вариации, затрагивающей время в его течении. Для негров Гвинеи, например, наряду со Счастливыми временами есть времена несчастные, во время которых они воздерживаются от любой серьезной деятельности (В, 90). Эта качественная вариация отмечает вмешательство мистических сил и делает так, что деления времени не являются для первобытного человека тем, чем они являются для нас. Они не являются для него исключительно идентичными срезами длительности, практикуемыми в течении однородного времени. То, что важно в них в его глазах, – это мистические качества, которыми они наделены и которые дифференцируют и противопоставляют их друг другу. Благоприятный день и неблагоприятный день не чувствуются как единицы одного порядка, они скорее контрастируют между собой, как белое и черное.