Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность | Ментальные функции в низших обществах (страница 5)

С одной стороны, психологи вполне могут, для удобства своих описаний и анализов, изолировать от остальной ментальной жизни восприятие чисто психофизиологическое, которое, ограничиваясь группировкой в более или менее богатое целое настоящих или прошлых сенсорных образов, является во все времена и во всех местах общим для всех людей, как общими для них являются мозг и органы чувств. Восприятие может быть таковым de jure (по праву). Оно никогда не остается таковым de facto (на деле). Как только объект воспринимается, он именуется, и имя, которое он вызывает, реагирует на восприятие, которое мы о нем имеем, втягивая его вместе с собой в этот мир логических отношений, каковым как раз и является мир наших слов; ибо имя, которое мы даем объекту, почти всегда является именем нарицательным – гора, лошадь или дом, – которое утверждает одновременно, что, помимо своих индивидуальных черт, названный объект обладает другими, роднящими его с объектами того же вида, и что, будучи частью вида, он занимает определенное место в совокупности нашего опыта и понятий, где этот опыт находит свое единство. Так, в лоне мысли, которой языки, подобные нашим, навязали свой порядок, восприятие, едва возникнув, интеллектуализируется, пропитываясь логикой, и его объект, едва данный, занимает место во вселенной, которая обязана своими доминирующими чертами не тому, как ее чувственные качества схватываются индивидами в силу их одной лишь психофизиологической организации, но ментальной системе, в которую слова включают их, покрывая собой, и которую ребенок узнает не от вещей, а от людей.

Настаиваем на этом пункте. Наши современники ничего не воспринимают, не располагаясь, по крайней мере, мыслить это логически, и восприятие для нас неотделимо от логического развития, к которому оно таким образом способно. Но две фазы феномена, ставшие теперь неразличимыми, в действительности не одного порядка и не принадлежат к одному ментальному плану. Восприятие теоретическое и схематическое, восприятие психолога, восприятие чисто сенсорное – целиком психофизиологично; оно является исключительным фактом индивида или, если хотите, вида. Оно есть условие того, что мы называем опытом. Оно не есть сам этот опыт. Ибо любой опыт, помимо чувственных данных, без которых его бы не было, предполагает общий взгляд на эти данные, без которого он был бы, возможно, еще меньшим. И восприятие практическое и реальное, идентификация объектов и их включение в мир опыта подразумевают именно вмешательство такого общего взгляда, который является в нем, на этот раз, вкладом коллектива: оно, следовательно, есть факт группы, а не просто индивида или вида. Если два такта восприятия сливаются в один у взрослого, это потому, что человек социализируется по мере своего развития.

Безусловно, способ, которым мы представляем себе вселенную, кажется нам необходимо отвечающим тому, какова она есть, и, такая, какой ее сделала ее растущая забота об объективности, она действительно отвечает ей приблизительно; но не следует из-за этого думать, что она приходит к человеку естественно, при простом контакте с вещами и исключительно из-за того факта, что он человек. Чтобы она установилась и закрепилась, чтобы она доминировала и окончательно регулировала умы, потребовались наши цивилизации, наши языки и вся анонимная работа, из которой те и другие совместно произошли.

С другой стороны, анализы, включенные в наш язык и которые ребенок регистрирует вместе с ним, касаются не исключительно материального мира. Они относятся также к внутренней жизни. Чувствительность, интеллект, активность, чувства, эмоции и страсти, склонности, желания и волевые акты – вот те группы (чтобы ограничиться самыми общими и не потеряться в невозможном перечислении), между которыми язык прямо приглашает и даже принуждает ребенка распределять свои состояния, если он хочет понимать и быть понятым. Следовательно, системе понятий, которую язык предоставляет ребенку, чтобы охватить материальный мир, отвечает другая система, которую также предоставляет ему язык и в которую он должен вставить все детали своей внутренней жизни. Но эти две системы понятий параллельны и симметричны: та же иерархия, то же взаимное включение, тот же логический порядок, которые царят в первой, царят также и во второй. Вооружая его для двух целей готовым анализом и рефлексией, наши языки побуждают ребенка к позиции анализа и рефлексии в отношении всего, что он встречает в себе так же, как и вне себя. Если даже, став взрослым, он не имеет ни досуга, ни средств практиковать личный анализ и рефлексию, его мысль, в силу одного того факта, что она будет формулироваться в словах, не сможет уклониться от анализа и рефлексии, которые слова введут в нее вместе с собой. Логическая форма, в которую наш язык отливает наши сознания, может, от Кренкебиля до Анатоля Франса, значительно отличаться тонкостью и разнообразием своей орнаментации, но она, тем не менее, у того и другого одной и той же изначальной формы, и эта изначальная тождественность держится не на том, что оба они люди, а на том, что оба они французы, и французы одного времени.

Так же, как наука повсюду ставит свою печать в материальном мире, где растет ребенок в наши дни, так и язык, который он учит, предвещает наука порядком и различием, которые слова устанавливают между всеми вещами. Поэтому, когда, наконец, наши дети приходят в школу и научные законы начинают там становиться доступными для их понимания, поскольку вселенная, представленная наукой, продолжает вселенную, предложенную их чувствам и проанализированную языком, они переходят, так сказать, на одном уровне от того, что видят их глаза, от того, что слышат их уши и от того, что повторяют их уста каждый день, к идее этой природной причинности, этой совокупности регулярных последовательностей, где всякое следствие предполагает объективно обнаружимую причину, где знание причины позволяет предвидеть следствие, где, наконец, получение следствия для нас обеспечено, если только, зная причину, жесты наших рук или машины, нами изготовленные, могут заставить ее вмешаться намеренно.

Текущая логика, такая, какой она вводится с языком, уже открыла ребенку важность объективных признаков, благодаря которым понятия определяются, сближаются или противопоставляются de jure (по праву), как вещи делают это de facto (на деле). Доступ к научной мысли подтверждает ему эту важность, показывая, что реальность вещей оценивается и измеряется их объективными эффектами. Логическая мысль и научная мысль сходятся, таким образом, чтобы повсюду ставить акцент в наших умах на всем, что одновременно является объективным и эффективным. Так, в нас сон, который никогда не отвечает в точности ничему объективному и не оставляет после себя материальных следов, стушевывается перед бодрствованием, а идеи, которые лишь приходят нам в голову, – перед теми, что устанавливают цепь между практическими вопросами, которые ставит перед нами реальность, и действиями, которые мы даем им в ответ.

Мир, каким чувства и воспитание предлагают его ребенку в наши дни, предстает ему, следовательно, все более подчиненным неизменному объективному порядку. Все, что реально, постижимо само по себе или в своих эффектах, прямо или косвенно осязаемо или видимо, и, относясь всегда к одному и тому же роду, завися всегда от одной и той же причины, упорядочено дважды. Природа, постоянная в своих способах бытия, которые классифицируются между собой и иерархизируются, и в своих законах, которые также подчиняются и гармонизируют между собой, логичная, как мысль, никогда не откажется от нее: перед самым неожиданным и таинственным феноменом мы заранее знаем, что у него наверняка есть причина и остается только ее найти. Наша практика, как и наша мысль, подчиняется этому порядку природы. Она его использует, она обращает его нам на пользу. Пока она остается нормальной, она никогда не стремится абстрагироваться от него и освободиться от него.

В такой природе, в силу самого того факта, что она так понята, мы не можем, проходя ее во всех направлениях, при условии, что не выходим из нее, встретить ничего, кроме естественного. Мы не можем, действительно, по определению, ничего там встретить, что не было бы объективным и постижимым, что не подчинялось бы тождеству и противоречию, что не содержало бы одновременно причину и следствие. Если мы возвращаемся в прошлое, мы можем беспокоиться о происхождении мира, спрашивать себя, как образовался атом, как появилась жизнь, какова универсальная аксиома, где разнообразие законов, управляющих множественностью фактов, находит свое идеальное единство. Если мы смотрим в будущее, мы можем предвосхищать с Жюлем Верном или Уэллсом науку и машинизм будущего. В одном случае, как и в другом, нам трудно не скатиться в метафизику или фантазию, но мы делаем это, лишь подражая приемам, которые нам удались для познания природы и воздействия на нее, и сверхъестественное, к которому мы так приходим, если оно действительно заслуживает этого имени, на самом деле лишь продолжает природу, выходя за ее пределы вперед или назад.

Разумеется, если природа не заключает в себе ничего сверхъестественного, идея сверхъестественного из-за этого не исчезла.