Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность | Ментальные функции в низших обществах (страница 4)

Изучая их с этой точки зрения, Леви-Брюль констатировал, что они организованы между собой и что их организация не имеет ничего произвольного. У них есть постоянные характеры и характер sui generis (своеобразный). У них также есть законы, которые им свойственны. Характеры и законы первобытной ментальности не соответствуют характерам и законам нашей собственной ментальности. Не следует, однако, из-за этого думать, что характеры и законы нашей мысли совершенно чужды первобытной мысли, но они далеко не фигурируют там на первом плане, и их важность там совершенно второстепенна. Возможно, было бы еще более ошибочным думать, что характеры и законы первобытной мысли совершенно исчезли из нашей мысли, но, если они там и встречаются, и если они там даже имеют свою ценность и роль, они перестали там доминировать бесспорно и почти безгранично. Взятые сами по себе, две ментальности противопоставляются, они кажутся несовместимыми и непроницаемыми друг для друга. Рассматриваемые в непрерывности исторического развития, они в действительности продолжают друг друга, и наша ментальность происходит от первобытной ментальности через серию трансформаций, детали которых предстоит уточнить последующим исследованиям. История человеческой ментальности – это, по сути, история постепенной дифференциации, которая, внедряясь в мысль, повлекла за собой параллельный переворот системы ментальных ценностей и, ставя все больший акцент на объективные данные, обеспечила развитие нашего опыта и нашего разума. С этой точки зрения становится возможным, в некотором смысле, проникнуть в первобытную ментальность, не переносясь туда, без лишних слов, с нашими собственными привычками ума, но терпеливо поднимаясь по длинному усилию поколений, которые, несомые социальными трансформациями, которым они последовательно подвергались, от первобытной ментальности к нашей фактически осуществили переход путями, о которых никакое воображение не может нам ничего сообщить.

В любом случае, первобытная ментальность перестает таким образом казаться нам «рудиментарной формой нашей, инфантильной и почти патологической» (В, 15). Она «нормальна в условиях, в которых она осуществляется», она «сложна и развита по-своему» (В, 16). Рассматриваемая в своей собственной природе, она совершенно когерентна и последовательна сама с собой. Именно эту природу, свойственную первобытной ментальности, именно тот тип когерентности, который принадлежит ей, мы теперь попытаемся определить.

Мы начнем с уточнения характеров и законов первобытной ментальности, противопоставляя их характерам и законам нашей собственной ментальности, затем мы покажем, как знание ее характеров и законов позволяет наконец объяснить странности первобытной ментальности во всей совокупности ее действий. Этот порядок не является, конечно, тем, которому следовал Леви-Брюль в своем исследовании, где он шел, напротив, от фактов к законам. Но изложение – это не изобретение. Оно не обязано повторять его порядок. Читатель просто не забудет, что манера, которой для большей краткости и ясности ему здесь представлены идеи, не является той, которой они были действительно открыты, и не спутает способ изложения со способом исследования.

Глава II | Цивилизованная и первобытная ментальность

I

Все вокруг них – люди и вещи – принуждает наших современников с самого рождения принимать концепцию вселенной, характерную именно для нашего времени и наших стран.

Делает ли он первые шаги на улице Муфтар или в самой неприступной альпийской деревушке, ребенок в наши дни с самого начала вступает в контакт с природой, которую индустрия более или менее механизировала. Он еще ничего не знает о научных открытиях и экспериментальном духе, он еще не в состоянии составить о них ни малейшего представления, но он уже знаком с их результатами через предметы, которыми манипулирует, через одежду, которую носит, через газету, которую читает его отец, через проезжающий автомобиль, через все более пастеровскую атмосферу, которая окружает его, когда он болен. Прежде чем его интеллект узнает и поймет, как человек приобрел такую власть над природой, техники, порожденные наукой, проникают в него через все чувства.

Но это лишь сенсомоторное знакомство с миром, частично выкованным человеком; оно, безусловно, по своей природе способствует развитию у ребенка того, что мы называем интеллектом, но оно далеко не является единственным условием этого развития. Очевидно, что ребенок не мог бы своими собственными и исключительными усилиями перейти от чисто чувственных данных к идеям, которые составляет о них его окружение и которые в большинстве своем являются плодом медленного и терпеливого труда многих поколений: ему не хватило бы для этого ни времени, ни способностей. Было бы немыслимо, чтобы ребенок в одиночку и без помощи реализовал то, на что потребовались столетия. Следовательно, ребенку необходимо средство менее личное, но более экономичное, быстрое и эффективное, чтобы вступить в интеллектуальное общение с членами своей группы. Это средство предоставляется ему языком. Чтобы научиться не только судить и рассуждать, но чувствовать и даже воспринимать так, как мы, ему нужно научиться говорить. Каковы бы ни были отношения интеллекта и языка, слишком очевидно, что ребенок идет гораздо реже от вещей к словам, чем от слов к вещам, и что усвоение языка навязывает ему принятие извне и без контроля видения мира, свойственного его среде и его времени. Именно через посредство языка для него обретает форму эта ментальная вселенная, в которой его мысли, чтобы оставаться человеческой, необходимо предстоит жить.

Современные языки, те, которые дети учат в наших странах, имеют, без сомнения, далекое прошлое, где действовали многие иные влияния, но в существенной части, и практически все возрастающей, дух, который оживлял их развитие, имел нечто объективное и позитивное еще до появления этих терминов. Было бы неверно, конечно, видеть в них продукт и выражение научного анализа, но во многих отношениях они предстают именно как языки, на которых почти с необходимостью должны были говорить гении, способные к такому анализу.

Заключая реальность в вербальную сеть логических отношений, они составляют обширную готовую совокупность абстрактных и общих идей, связанных или противопоставленных друг другу согласно объективным признакам вещей, которым они отвечают, и иерархизированных друг относительно друга так, что от понятия «существо» до понятия «соломинка» мы располагаем целой серией промежуточных понятий – Материя, живая материя, растение, злак, пшеница, стебель, например, – которые вкладываются в нашем мышлении друг в друга, как вкладываются соответствующие части вселенной. По мере того как ребенок учит слова и различные способы, которыми они нормально группируются, эта иерархизированная система понятий проникает в его мышление снаружи внутрь до того дня, когда это проникновение становится столь совершенным, что в звуках, которые он слышит или произносит, в буквах, которые он читает или пишет, он перестает замечать звуки и буквы, улавливая лишь смысл. Вот почему мысль не отличается для нас от того, какой ее сделала речь. Не только в повседневной жизни она проговаривается так же, как мыслится, но даже рефлексирующей мысли, которая с трудом ищет формулировку, кажется, когда она достигает формулы, что она достигла самой себя.

Мыслить, судить, рассуждать – это, по сути, чаще всего лишь фиксировать идею и уточнять ее координаты в шкале понятий. Возьмем, к примеру, идею дерева. В зависимости от того, смотрите ли вы в сторону, вверх или вниз, вы сможете подумать о растении, кустарнике или дубе, и вы скажете, что кустарник – это маленькое дерево, или что дерево – это растение, или что дуб – это дерево. Какую бы другую идею вы ни решили вызвать одновременно с идеей дерева, идею животного, например, или педагогики, всегда, отталкиваясь от предустановленного порядка между понятиями, вы придете, через согласие или исключение, к тому, чтобы вообразить отношение между двумя наличествующими идеями или отрицать, что они имеют таковое: у дерева есть жизнь, общая с животным, у него нет ничего общего с педагогикой. Так, как только мы говорим на наших языках, и с того момента, как мы на них говорим, наша мысль движется в логической атмосфере, которую логика философов вполне может анализировать, где она может вычленять свои принципы тождества и противоречия, но к которой она фактически ничего не добавляет, кроме знания о ее существовании и природе. Мы начинаем говорить и мыслить логически, не зная, что такое логика, точно так же, как нам не нужно знать, из чего состоит воздух, чтобы дышать. В любом случае – и это для нас здесь главное – учась говорить, ребенок учится мыслить логически, даже прежде чем он будет в возрасте, способном понять, что такое логическое мышление и каковы его законы.

Как только ребенок говорит, речь у него больше не может идти о чисто психофизиологической и собственно индивидуальной ментальной жизни, ибо все, что он воспринимает вне себя, все, что он испытывает внутри себя, приходит, со все возрастающей легкостью, спонтанностью и уверенностью, чтобы встать в систему понятий и логических отношений, которую он находит закрепленной в языке.