Таким образом, даже в обыденном восприятии, даже в банальном постижении самых простых предметов проявляется глубокое различие между ментальностью первобытных людей и нашей. Ментальность первобытных людей является по сути мистической из-за коллективных представлений – самих по себе мистических, – которые составляют неотъемлемую часть любого восприятия. Наша же ментальность перестала быть таковой, по крайней мере в том, что касается большинства окружающих нас предметов. Ничто для них и для нас не одинаково. Здесь для человека нашего общества, говорящего на нашем языке, возникает непреодолимая трудность проникнуть в их образ мыслей. Чем больше с ними живешь, чем больше приближаешься к их ментальной установке, тем лучше понимаешь, что полностью под нее подстроиться невозможно.
Следовательно, не следует говорить, как это часто делают, что первобытные люди ассоциируют со всеми объектами, поражающими их чувства или воображение, скрытые силы, магические свойства, своего рода душу или жизненный принцип, и что они перегружают свои восприятия анимистическими верованиями. Здесь нет никакой ассоциации. Мистические свойства предметов и существ составляют неотъемлемую часть представления, которое имеет о них первобытный человек, и которое в этот момент является абсолютно неразложимым целым. Позже, на другом этапе социальной эволюции, то, что мы называем природным явлением, будет иметь тенденцию становиться единственным содержанием восприятия, исключая другие элементы, которые тогда примут вид верований и даже, в конечном итоге, суеверий. Но пока этой «диссоциации» не произошло, восприятие остается недифференцированным единством. Его можно было бы назвать «полисинтетическим», подобно словам в языках, на которых говорят в некоторых низших обществах.
Точно так же мы заходим в тупик всякий раз, когда ставим вопрос в следующих терминах: как разум первобытных людей должен был объяснять себе то или иное природное явление? Сама формулировка проблемы подразумевает ложную гипотезу. Предполагается, что этот разум постигает явления так же, как наш. Мы воображаем, что сначала он просто констатирует сон, сновидение, болезнь, смерть, восход и заход светил, дождь, гром и т. д., и что затем, подгоняемый принципом причинности, он ищет им объяснение. Но для ментальности низших обществ не существует природных явлений в том смысле, который мы придаем этому термину. Для них объяснение не нужно искать: оно заложено в мистических элементах их коллективных представлений. Следовательно, проблемы такого рода необходимо перевернуть. Искать следует не логическую операцию, которая породила бы интерпретацию явлений, поскольку для этой ментальности явление, отделенное от интерпретации, никогда не возникает; искать нужно то, каким образом явление мало-помалу отделилось от комплекса, в который оно изначально было включено, чтобы восприниматься изолированно, и как то, что было его составным элементом, стало впоследствии «объяснением».
II
То чрезвычайно значительное место, которое коллективные представления занимают в восприятиях первобытных людей, приводит не только к тому, что они придают им мистический характер. Другим следствием той же причины является то, что эти восприятия оказываются ориентированными иначе, чем наши. Наши восприятия определяются прежде всего – в том, что они удерживают, как и в том, чем пренебрегают, – нашим интересом иметь возможность рассчитывать на постоянное повторение явлений в заданных условиях. Они стремятся к максимально возможной «объективной» ценности и, следовательно, к устранению всего, что было бы вредно или просто бесполезно для этой объекности. С этой точки зрения первобытные люди также воспринимают не так, как мы. Несомненно, в некоторых случаях, когда на карту поставлен непосредственный практический интерес, мы найдем их очень внимательными и часто весьма искусными в различении едва заметных впечатлений и в распознавании внешних признаков того или иного объекта или явления, от которого зависит их пропитание, а возможно, и их жизнь (проницательность австралийцев, например, чтобы знать, где собрать выпавшую за ночь росу25, и другие факты того же рода). Но, не говоря уже о том, что эти столь тонкие восприятия обязаны своей точностью тренировке и памяти, они не мешают тому, чтобы в целом, в подавляющем большинстве случаев, восприятие первобытных людей, вместо того чтобы стремиться отбросить то, что умалило бы его объективность, делало акцент на мистических свойствах, на скрытых силах, на тайном могуществе существ и явлений, и не ориентировалось, таким образом, на те элементы, которые в наших глазах носят субъективный характер, хотя в глазах первобытных людей они по меньшей мере столь же реальны, как и остальные.
Такой характер их восприятия позволяет объяснить целый ряд фактов, где «объяснение», основанное исключительно на рассмотрении психологического или логического механизма у индивида, кажется малоудовлетворительным.
Общеизвестен тот факт, что первобытные люди, и даже члены уже довольно развитых обществ, в той или иной мере сохранившие первобытную ментальность, считают пластические изображения существ, будь то нарисованные, выгравированные или изваянные, столь же реальными, как и самих этих существ. «Для китайцев, – пишет де Гроот, – ассоциация изображений с существами становится подлинным отождествлением. Нарисованное и изваянное изображение, тем самым очень близко приближающееся к своей модели, является alter ego (вторым «я») живой реальности, вместилищем ее души, более того, это сама эта реальность… Такая живучая ассоциация лежит, по сути, в основе идолопоклонства и фетишистского поклонения китайцев»26. В подтверждение своих слов де Гроот приводит длинный ряд историй, бросающих вызов всякому правдоподобию, но которые китайские авторы находят совершенно естественными. Молодая вдова рожает ребенка от глиняной статуи своего мужа; портреты становятся живыми существами; деревянная собака начинает бегать; бумажные животные, например лошади, ведут себя как живые животные; художник, встретив на улице лошадь определенной масти с раной на ноге, узнает в ней одну из своих работ… Отсюда легко перейти к весьма распространенным в Китае обычаям: ставить на могилы умерших фигурки животных, сжигать там бумажные деньги и т. д.
В Северной Америке манданы верят, что портреты, сделанные Кэтлином, живы, как и их модель, и даже отнимают у нее часть жизненного принципа. Правда, Кэтлин немного хвастун, и его рассказы следует принимать cum grano salis (с долей скептицизма). Но в данном случае верования и чувства, которые он приписывает манданам, – это в точности то, что мы находим у других в аналогичных обстоятельствах. «Я знаю, – говорит один из них, – что этот человек поместил в свою книгу много наших бизонов, потому что я был там, когда он это делал, и с тех пор у нас больше нет бизонов, чтобы есть».
«Они заявили, – пишет Кэтлин, – что я величайший колдун в мире, потому что я делал живых существ. Они могли видеть своих живых вождей сразу в двух местах: те, которых я нарисовал, были немного живыми. Можно было видеть, как они двигают глазами, улыбаются и смеются; а раз они могли смеяться, они наверняка могли бы и говорить, если бы захотели. Значит, в них должна была быть жизнь»27. Поэтому большинство индейцев отказываются позировать для портрета: это означало бы доверить часть своей собственной субстанции и отдать себя на милость любого, кто ею завладеет. Они также боятся оказаться перед портретом, который, будучи живой вещью, может оказать вредоносное воздействие.
«Мы поместили, – рассказывают миссионеры-иезуиты, – изображения святого Игнатия и святого Ксаверия на наш алтарь. Индейцы смотрели на них с удивлением; они думали, что это живые люди; они спрашивали, не являются ли они ondaki (множественное число от wakan, сверхъестественные существа): словом, тем, что они признают превыше человеческой природы. Они также спрашивали, является ли дарохранительница их домом, и носят ли эти ondaki украшения, которые они видели вокруг алтаря»28.
Точно так же в Центральной Африке: «я видел, как туземцы отказывались входить в комнату, где на стенах висели портреты, из-за находившихся там masoka (душ)»29. Тот же автор рассказывает историю о вожде, который позволил себя сфотографировать и который несколько месяцев спустя заболел. Негатив, по его просьбе, был отправлен в Англию. Болезнь приписали некоему происшествию, которое должно было случиться с фотопластинкой.
Следовательно, изображение может заменять модель и обладать ее свойствами. В Лоанго ученики выдающегося мага делали деревянное изображение своего учителя, вводили в него «силу» и давали ему имя модели. Возможно даже, они просили учителя самого изготовить своего собственного заместителя, чтобы использовать его в своих магических операциях при его жизни, равно как и после смерти30. На Невольничьем берегу, когда умирает один из двух близнецов, мать… чтобы дать духу мертвого ребенка пристанище, куда он мог бы войти, не беспокоя выжившего, носит вместе с ним небольшую деревянную фигурку длиной от 7 до 8 дюймов, грубо вырезанную в форме человека и того же пола, что и умерший ребенок. Эти фигурки обнажены, каким был бы ребенок, с поясом из бус вокруг талии31. У индейцев бороро в Бразилии «очень настойчиво просили Вильгельма не показывать женщинам рисунки bull-roarers (гуделок), которые он сделал: они бы умерли при виде этих рисунков, как и при виде самих предметов»32. Множество подобных фактов было ранее собрано Тайлором33.
