Следует ли объяснять их, как это чаще всего делают, с чисто психологической точки зрения, законами ассоциации идей? Сказать вместе с де Гроотом, что налицо неспособность отличить простое сходство от тождества, и допустить, что первобытные люди подвержены иллюзии ребенка, верящего в то, что его кукла живая? Но, во-первых, трудно сказать, вполне ли ребенок в этом уверен. Возможно, его вера – игровая и одновременно искренняя, подобно эмоциям взрослых в театре, плачущих настоящими слезами над несчастьями, которые, как они прекрасно знают, нереальны. Напротив, нет никаких сомнений в том, что верования первобытных людей, о которых я только что говорил, серьезны: их действия свидетельствуют об этом. Как же так получается, что портрет отождествляется «материально и психологически» со своей моделью? На мой взгляд, дело ни в детском доверии к аналогии, ни в слабости и путанице мысли; и дело не в наивном обобщении анимистической гипотезы. Причина в том, что в восприятие изображения, как и в восприятие модели, традиционные коллективные представления привносят одни и те же мистические элементы.
Если первобытные люди воспринимают изображение иначе, чем мы, то это потому, что они и модель воспринимают иначе. Мы улавливаем в ней ее объективные, реальные признаки, и мы улавливаем только их: например, форму, рост, размеры тела, цвет глаз, выражение лица и т. д.; мы находим их воспроизведенными на изображении, и там мы также находим только их. Но для первобытного человека, чье восприятие ориентировано иначе, эти объективные признаки, даже если он схватывает их так же, как и мы, не являются ни единственными, ни самыми важными; чаще всего они для него – лишь знаки, носители оккультных сил, мистического могущества, которые может проявлять любое существо, и особенно существо живое. Следовательно, и совершенно естественно, изображение этого существа также будет представлять собой ту смесь признаков, которую мы называем объективной, и мистических сил. Оно будет жить, оно будет благотворным или грозным, как и существо, чье сходство оно воспроизводит; оно будет его заместителем. Поэтому мы видим, что изображение неизвестного существа – и, следовательно, грозного – часто внушает необычайный ужас. «У меня был трехногий котелок в форме льва, – рассказывает отец Эннепен, – которым мы пользовались в путешествии, чтобы варить себе мясо… Варвары ни разу не осмелились дотронуться до него рукой, предварительно не завернув его в какую-нибудь бобровую шкуру. Они внушили своим женщинам такой ужас перед ним, что те заставляли привязывать его к ветвям деревьев. Иначе они не осмелились бы ни подойти, ни даже спать в хижине, если бы он там находился. Мы хотели подарить его нескольким вождям, но они не пожелали ни принять его, ни использовать, потому что верили, что в нем скрыт какой-то злой дух, который их убьет»34. Известно, что эти индейцы из долины Миссисипи до этого никогда не видели ни белого человека, ни льва, ни котелка. Изображение неизвестного им животного пробуждало в них те же мистические страхи, что и само животное, если бы оно появилось.
Отождествление, которое кажется нам столь странным, должно, следовательно, происходить естественным образом. Оно проистекает не из грубой психологической иллюзии, и не из детской путаницы в мыслях. Как только мы поняли, как первобытные люди воспринимают существ, мы видим, что они воспринимают их изображения абсолютно тем же образом. Как только восприятие существ перестанет быть мистическим, их изображения также утратят свои мистические свойства. Они больше не будут казаться живыми. Они станут тем, чем они являются для нас – простыми материальными репродукциями.
Во-вторых, первобытные люди рассматривают свои имена как нечто конкретное, реальное и часто священное. Вот несколько тому доказательств из множества других. «Индеец рассматривает свое имя не как простой ярлык, а как отдельную часть своей личности, наравне с глазами или зубами. Он верит, что пострадал бы столь же неминуемо от злонамеренного использования его имени, как от раны, нанесенной части его тела. Это верование встречается в различных племенах от Атлантики до Тихого океана»35. На побережье Западной Африки «существует реальная и физическая связь между человеком и его именем: следовательно, можно ранить человека посредством его имени… Истинное имя короля поэтому держится в тайне… Может показаться странным, что имя, данное только при рождении, а не повседневное имя, считается способным передать в другое место часть личности. Но идея туземцев, похоже, заключается в том, что обыденное имя на самом деле не принадлежит человеку»36.
Как следствие, необходимы всевозможные меры предосторожности. Нельзя произносить ни свое собственное имя37, ни чужое, особенно следует избегать имен умерших; часто даже обычные слова, в которых звучит имя умершего, выводятся из обихода. Упоминать имя – значит касаться самого человека или того существа, чьим именем оно является. Это значит нанести ему вред, нарушить его личность, или же, еще раз, это означает вызвать его, заставить появиться, что может представлять величайшую опасность. Поэтому есть веские причины воздерживаться от этого. «Когда санталы на охоте и замечают леопарда или тигра, они всегда будут привлекать внимание своих товарищей, крича „кошка!“ или используя какое-либо подобное название»38. Точно так же у чероки никогда не скажут, что человека укусила гремучая змея, но скажут, что он оцарапался о ежевику; если для ритуального танца был убит орел, объявляют, что убита пуночка (снежная подорожница), в надежде обмануть духов гремучих змей или орлов, которые могут услышать сказанное39. Варрамунга, вместо того чтобы называть змея Wollunqua по имени, когда говорят о нем между собой, называют его Urkulu nappaurima, «потому что, как они нам говорят, если бы они слишком часто называли его настоящим именем, они бы потеряли власть над ним; он бы вышел из-под земли и пожрал бы их всех»40.
Вступая в новый период своей жизни, например во время инициации, индивид получает новое имя; то же самое происходит, когда его принимают в тайное общество. Город меняет название, чтобы показать, что для него начинается новая эпоха: Йедо становится Токио41. Имя никогда не бывает безразличным: оно подразумевает ряд отношений между тем, кто его носит, и источником, откуда оно происходит. «Имя подразумевает родство, и, следовательно, защиту: ожидается благосклонность и влияние от источника имени, будь то gens (род) или видение, открывшее имя во сне. Имя, таким образом, показывает принадлежность индивида; оно, так сказать, фиксирует его статус»42. В Британской Колумбии «имена, за исключением slug nines (прозвищ), никогда не используются как простые обращения для того, чтобы отличить одного человека от другого, как у нас, и они также не используются при обращении к людям. Это по сути термины родства и происхождения исторического и мистического характера. Они резервируются для особых случаев, для церемоний. При общении между собой индейцы племен салиш, как и другие первобытные народы, использовали слова, относящиеся к возрасту (старший брат, младшая сестра и т. д.)»43. У квакиутль «каждый клан имеет определенное, ограниченное число имен. Каждый индивид имеет одновременно только одно имя. Те, кто носят эти имена, составляют знать племени. Когда мужчина получает тотем своего тестя, он также получает и его имя: тесть, отказывающийся от этого имени, берет то, что называется „именем старика“, которое не входит в число имен, составляющих знать племени»44.
Наконец, де Гроот отмечает, что китайцы «имеют тенденцию отождествлять имена с людьми, которые их носят: тенденция, которая идет рука об руку с их неспособностью, доказанной многочисленными фактами, ясно отличать изображения и символы от реальностей, которые они вызывают в разуме»45.
Это последнее сопоставление кажется мне совершенно верным, и я думаю, так же как де Гроот, что одна и та же причина может объяснить обе эти тенденции. Но эта причина кроется не в детской ассоциации идей. Она находится в коллективных представлениях, которые, будучи неотъемлемой частью восприятия существ, также являются неотъемлемой частью восприятия их портрета и имени, которое их обозначает. Реальность портрета имеет тот же порядок, что и реальность его модели, то есть она по существу мистическая; так же обстоит дело и с реальностью имени. Эти два случая сходны, за исключением одного момента: то, что в первом случае обращено к зрению, во втором обращено к слуху. В остальном процесс один и тот же. Мистические свойства имен неотделимы от мистических свойств существ. В наших глазах имя человека, животного, семьи, города имеет лишь чисто внешнее значение ярлыка, который позволяет без путаницы различить, кто этот человек, к какому виду принадлежит это животное, что это за семья или город. В глазах первобытного человека это обозначение существа или объекта, которое нам кажется единственной функцией имени, остается чем-то вторичным и побочным: некоторые наблюдатели прямо говорят нам, что не в этом заключается функция имени. Зато оно обладает весьма важными функциями, которых наши имена совершенно лишены: оно выражает, оно реализует родство индивида с его тотемической группой, с предком, чьей реинкарнацией он часто является, с индивидуальным тотемом или духом-хранителем, который явился ему во сне, с невидимыми силами, которые покровительствуют тайным обществам, куда он вступает, и т. д. Откуда это берется? Очевидно, из того, что существа и объекты в ментальности первобытных людей не предстают без мистических свойств, подразумеваемых этими отношениями. Признаки их имен проистекают, как естественное следствие, из признаков самих этих существ и объектов. Имя является мистическим, так же как изображение является мистическим, потому что восприятие объектов, ориентированное коллективными представлениями иначе, чем наше, является мистическим.
