Люсьен Леви-Брюль – Первобытная ментальность | Ментальные функции в низших обществах (страница 24)

Поскольку все существующее обладает мистическими свойствами, и эти свойства по своей природе более важны, чем те атрибуты, о которых нам сообщают наши чувства, различие между живыми существами и неодушевленными предметами не представляет для первобытной ментальности такого интереса, как для нашей. Фактически эта ментальность довольно часто им пренебрегает. Так, скалы, чья форма или расположение поражают воображение первобытных людей, легко приобретают священный характер из-за их предполагаемой мистической силы. Аналогичная сила признается за реками, облаками, ветрами. Области пространства, направления (стороны света) имеют свое мистическое значение. Когда туземцы собираются в большом количестве в Австралии, каждому племени, а внутри каждого племени – каждой тотемической группе, отводится свое место, определяемое их мистическим сродством с тем или иным участком пространства. Факты подобного рода отмечаются и в Северной Америке. Я не буду подробно останавливаться на дожде, молниях, громе, символы которых играют столь важную роль в религиозных церемониях зуньи, австралийцев и вообще всех обществ, где длительная засуха является угрозой для самого существования группы. Наконец, земля в Лоанго «для бафиоти – это больше, чем сцена, на которой разыгрывается их жизнь. В земле есть, из земли исходит активное начало, пронизывающее все, объединяющее настоящее и прошлое… Все живое черпает силу из земли… Они рассматривают свою землю как феод, доставшийся им от их бога…, земля священна»18. Такое же верование есть у индейцев Северной Америки, которые считают святотатством вспахивать землю: есть риск оскорбить мистическую силу и навлечь на себя страшные бедствия.

Даже предметы, изготовленные человеком и находящиеся в его постоянном обиходе, имеют свои мистические свойства и становятся, в зависимости от случая, благотворными или грозными. Этот факт был хорошо освещен превосходным наблюдателем Кашингом, который жил среди зуньи, был ими усыновлен и чья необычайная ментальная гибкость позволила ему в конце концов мыслить, как они. «Зуньи, – говорит он, – как и первобытные народы вообще, представляют себе изготовленные предметы живыми, подобно растениям, впадающим в спячку животным или спящим людям. Это своего рода глухая, но тем не менее могущественная жизнь, способная функционировать пассивно через свое сопротивление и даже активно через скрытые пути, способная творить добро и зло. И так же, как известные им живые существа, например животные, имеют функции, соответствующие их формам (у птицы есть крылья, и она летает; у рыбы есть плавники, и она плавает; четвероногое бегает и прыгает и т. д.), так и предметы, созданные руками людей, также имеют различные функции в зависимости от придаваемой им формы. Отсюда следует, что малейшая деталь формы имеет значение, которое может оказаться решающим».

«Так, разница в строении кончиков лап приводит к тому, что медведь хватает свою добычу, душа ее, тогда как пантера вонзает в нее когти. Подобным же образом „силы“ той или иной домашней утвари, лука, стрелы, дубины, всего оружия зависят от каждой детали их формы: поэтому ее всегда будут точно воспроизводить. Кроме того, формы предметов не только придают им „силы“, но и ограничивают природу и меру этих сил. Правильно сделанные предметы, то есть изготовленные и оформленные так, как всегда делались другие предметы того же рода, будут безопасно служить для тех же целей. Рыба не может летать с помощью своих плавников, равно как и птица не может плавать с помощью своих крыльев – или же это должна быть птица с лапами, как, например, у утки: точно так же утварь, сосуд традиционной формы будет служить только для обычного использования таких сосудов, и не придется опасаться неведомых „сил“, которыми могла бы обладать новая форма»19.

Этим, по мнению Кашинга, объясняется необычайная устойчивость этих форм у первобытных народов, включая мельчайшие детали орнамента, которым они украшают изделия своего ремесла и искусства. Индейцы Британской Гвианы, например, «проявляют весьма замечательную ловкость при изготовлении некоторых предметов: но они никогда их не улучшают. Они делают их в точности так, как это делали их отцы до них»20. И дело здесь не просто в привычке и не в духе консерватизма, свойственном этим народам, как об этом говорили. Это непосредственный результат активной веры в мистические свойства предметов, свойства, связанные с их формой, которыми таким образом можно распоряжаться, но которые вышли бы из-под контроля человека, если бы изменилась хоть малейшая деталь формы. Самое незначительное на первый взгляд новшество открывает дверь опасностям, может высвободить враждебные силы и, в конечном итоге, погубить своего творца и его близких.

Точно так же любое изменение, вносимое рукой человека в состояние почвы, постройка, земляные работы, добыча полезных ископаемых, прокладка железной дороги, снос здания или просто какое-либо изменение его формы, пристройка флигеля – все это может стать причиной величайших несчастий. «Если кто-то внезапно заболевает или умирает, – пишет де Гроот, – его семья немедленно готова возложить ответственность на того, кто рискнул внести изменения в установленный порядок вещей или улучшил свою собственность… Можно привести множество случаев, когда дом такого человека брали штурмом, уничтожали мебель, нападали на него самого… Поэтому неудивительно, что китайцы не ремонтируют свои дома и оставляют их превращаться в руины»21. Колокольня католической церкви в Пекине вызвала такую волну протестов, что от нее пришлось избавиться. Это мистическое верование тесно связано с тем, что китайцы называют фэн-шуй. Но аналоги этому можно найти и в других местах. Так, на Никобарских островах «некоторые из вождей Муса, Лапати и т. д. пришли просить меня подождать с поднятием моего флага, пока их люди не вернутся из Чоуры. Ибо, по их словам, вследствие этой новой работы и из-за дерева, срубленного Доби на их кладбище у берега, море разгневалось; оно вызвало сильный ветер, и волны поднимались так высоко, что они боялись, как бы их друзья не утонули»22.

В Лоанго «уезжающий чужестранец не должен разрушать ни свои постройки, ни свои плантации, а должен оставить их как есть. Именно поэтому туземцы протестуют, когда европейцы разбирают уже готовые установленные дома, чтобы перевезти их в другое место. По крайней мере, угловые столбы не должны вырываться из земли… Также запрещено выкорчевывать стволы деревьев, проводить раскопки для шахт и т. д. Торговец рискует навлечь на себя серьезные неприятности, если ради своего удобства вздумает заменить привычную тропу новой, пусть даже более короткой и удобной»23. Это не просто мизонеизм, отвращение к переменам, нарушающим привычки. Со старой тропой известно, чего ожидать: никто не знает, какие непредвиденные, неисчислимые последствия могут вызвать отказ от нее и открытие новой. Тропа, как и любая вещь, имеет свои мистические свойства. Туземцы Лоанго говорят о заброшенной тропе, что она «мертва». Для них это такая же метафора, как и для нас: но для них она полна смысла. Ибо «действующая» тропа обладает своими тайными силами, как дома, оружие, камни, облака, растения, животные и люди – словом, как все то, о чем у первобытного человека есть коллективное представление. «Все вещи имеют невидимое существование наряду с видимым», – говорят игороты Филиппин24.

Из этих фактов и множества других подобных им, которые можно было бы добавить, напрашивается один вывод: первобытные люди не воспринимают ничего так, как мы. Подобно тому как социальная среда, в которой они живут, отличается от нашей, и именно потому, что она иная, внешний мир, который они воспринимают, также отличается от того, который воспринимаем мы. Несомненно, у них те же органы чувств, что и у нас – скорее, менее изощренные, чем наши в целом, вопреки распространенному предрассудку, – и та же структура мозгового аппарата. Но необходимо учитывать, что коллективные представления проникают в каждое их восприятие. Какой бы объект ни предстал перед ними, он подразумевает мистические свойства, которые от него неотделимы, и разум первобытного человека в действительности не отделяет их от него при восприятии.

Для него не существует собственно физического факта в том смысле, который мы вкладываем в это слово. Текущая вода, дующий ветер, падающий дождь, любое природное явление, звук, цвет – они никогда не воспринимаются им так, как они воспринимаются нами, то есть как более или менее сложные движения, находящиеся в определенном отношении с другими предшествующими и последующими системами движений. Перемещение материальных масс прекрасно улавливается его органами, как и нашими; знакомые предметы хорошо узнаются на основе прошлого опыта; короче говоря, весь физиолого-психологический процесс восприятия происходит у него точно так же, как у нас. Но его продукт немедленно обволакивается сложным состоянием сознания, где доминируют коллективные представления. Первобытные люди видят теми же глазами, что и мы, но они не воспринимают тем же разумом. Можно было бы сказать, что их восприятия состоят из ядра, окруженного более или менее толстым слоем представлений социального происхождения. Однако даже такое сравнение было бы довольно грубым и не вполне точным. Ибо первобытный человек ни в малейшей степени не чувствует этого разделения на ядро и обволакивающий слой. Это мы их разделяем. Это мы, в силу наших ментальных привычек, уже не можем их не различать. Но у первобытного человека это сложное представление остается недифференцированным.