Люси Смоук – Бешеные парни. Прекрасная дикарка (страница 2)

Теперь я все делаю правильно. Не колеблясь, наношу удары кулаками, пока капли пота не выступают у меня на лбу и не стекают по лицу. Я позволяю крови покрыть костяшки моих пальцев и испачкать одежду, но все еще ощущаю неодобрение, исходящее от отца. Мне не нужно смотреть на него, чтобы понять: его руки скрещены на груди, и он смотрит на меня мертвым взглядом.

– Прошу, – выдыхает мужчина, схватившись за мои плечи и пытаясь подняться на ноги, но я с силой бью его по колену, и он снова падает на землю.

– Просто скажи это, – приказываю я.

Он снова хнычет, как девочка, когда я упираюсь ногой ему в пах и давлю сверху.

– Мне жаль, – его голос дрожит, но в нем нет ни капли искренности. Слезы текут по щекам, но это лишь притворство. – Простите меня. Вы хотите услышать мое признание? Хорошо. Они предложили мне много денег, и я не смог отказаться. Это не потому, что я предатель. Клянусь, что служил вам верой и правдой, а они – ничто. Я готов предоставить вам любую информацию, какую захотите.

Я оборачиваюсь, и Николас Картер отвечает мне безмолвным кивком. Мужчина, корчащийся на холодной земле, не представляет для нас никакого интереса, поэтому, потянувшись к кобуре, пристегнутой к поясу моих брюк, я касаюсь холодного металла пистолета. Как только мужчина замечает оружие, он инстинктивно отползает назад и оглядывается по сторонам, будто кто-то здесь сможет или даже желает ему помочь. Часть меня хочет посмотреть на Брэкстона и Абеля, чтобы увидеть их реакцию, но я подавляю это желание. Ведь если я попробую это сделать, то осознаю, что могу потерпеть неудачу. А пока я могу позволить себе эту маленькую радость – почувствовать власть, ощутить, как ярость затмевает все остальное. Возможно, однажды я захочу найти что-то, что заглушит этот огонь внутри меня. Но сейчас я не хочу видеть их лица. Не хочу, чтобы они видели во мне того, кем я стал. Убийцу.

Я говорю себе, что это наша судьба. Эти слова принадлежат моему отцу и эхом звучат в моей голове, как проклятие. Мы живем в роскоши, утопая в богатстве, но это не дар. Это наша компенсация, чтобы мы никогда не забывали, что находимся на вершине не просто так. Мы не рождены для хаоса – мы созданы, чтобы порождать его, управлять им.

Я делаю шаг вперед и приставляю пистолет ко лбу мужчины. Его крики и мольбы звучат у меня в ушах, как белый шум. Никаких четких слов, ничего внятного, только помехи.

Вздохнув, я, не раздумывая, нажимаю на спусковой крючок.

2

Авалон

Прошлое

Когда я открываю глаза, меня окутывает густая вонь дерьма, пропитавшая каждый уголок трейлера. Стены покрыты плесенью, а по зеленому ковру, как всегда, ползут жуки. Из гостиной доносится храп Патриции. Я встаю и готовлюсь к школе: чищу зубы, расчесываю волосы и торопливо завершаю утреннюю рутину. Некоторые люди думают, что я, как подросток, люблю прогуливать уроки или не делать домашку. Но это не обо мне. Я не только не против школы, но и готова на все, чтобы выбраться из этой адской дыры и держаться от нее подальше.

Патриция похожа на сломанную куклу, чья фарфоровая маска испещрена трещинами. Некогда нежная кожа покрыта уродливыми пятнами из-за чрезмерного секса и препаратов. Мать она мне или нет, но ее душа давно истлела, оставив лишь оболочку, гниющую изнутри. Это разлагающийся труп, который не способен, черт возьми, завязать.

Ни дня в своей жизни я не верила в Бога, хотя с первого класса мне приходилось слушать религиозные проповеди фанатиков. Здесь, на юге, этих благонамеренных, стремящихся спасти всех и вся, целая орда. Но иногда я молюсь, чтобы Он послал молнию или ураган, что-то, что могло бы ее поразить. Но этого никогда не случается. У других детей тоже есть матери, которые употребляют, но они хотя бы пытались избавиться от зависимости. Возможно, они жестче Патриции и даже бьют своих детей, но хотя бы признают их существование. Иногда я задаюсь вопросом, помнит ли вообще Патриция, что породила еще одно человеческое существо. Хотя трудно представить женщину, лежащую на матрасе, служащем диваном, с обвисшими сиськами и воняющую вчерашней рвотой и выпивкой, в традиционном образе матери.

Я останавливаюсь у матраса, и запах рвоты и пыли, заполняющий пространство, вызывает у меня гримасу отвращения. Очевидно, она так и не добралась в свою комнату, возвращаясь домой, и теперь ее обессиленная рука свисает с края матраса, касаясь одной из множества бутылок из-под спиртного, разбросанных по полу. Замечая, что старый поцарапанный кофейный столик покрыт белым слоем пыли, я хмурюсь: где, черт возьми, она взяла деньги на дозу? Я пересекаю гостиную и слегка пинаю ее руку, не заботясь, больно ли это будет или оставит синяк. Она бы поступила со мной так же, если бы мы поменялись местами.

– Эй, – я наклоняюсь и щелкаю пальцами у нее перед носом. – Просыпайся.

С ее сухих приоткрытых губ доносится тихий стон, и она перестает храпеть, открывая глаза.

– Авалон?

– Вставай, – хмурюсь я еще сильнее, – мне пора в школу.

Она не машет рукой, а лишь поднимает и опускает ее.

– Так иди.

– Нет, – рычу я, сжимая кулаки, и снова пинаю ее руку. – Сегодня ты должна прийти в школу. У нас родительское собрание. Я говорила тебе об этом на прошлой неделе.

На самом деле я не хочу, чтобы она присутствовала на этом собрании. Но также я не хочу, чтобы вся школа гадала, почему моя мама не отвечает на звонки или не появляется на встречах вроде той, что состоится сегодня. Да потому что она постоянно спит с кем попало, нажирается в хлам или находится под кайфом.

Патриция что-то бормочет себе под нос, а затем отворачивается.

– Я чертовски устала, – говорит она достаточно громко, чтобы я могла ее расслышать. – Возможно, если бы кто-то предложил мне помощь прошлой ночью, я не была бы такой уставшей. Ведь кому-то из нас нужно работать, чтобы иметь крышу над головой.

Понятно, на кого она намекает. Меня переполняет ярость, хочется схватить ее за волосы и выбить зубы. Я едва сдерживаюсь.

– Я не собираюсь встречаться с твоими друзьями за деньги, – говорю я сквозь стиснутые зубы.

– Рано или поздно ты все поймешь, Ава, – говорит она, отворачиваясь. – Продолжай бороться, но ты рождена быть такой, как я.

Ее слова бессердечны. И не потому, что в них насмешка или подтекст. А потому что мне нечего на них возразить. Словно будущее, в котором я под каким-то старым, вонючим мужиком за наркотики или деньги, просто неизбежно.

– Ну ты и сука! – восклицаю я, отворачиваюсь и направляюсь к входной двери.

Мои попытки бесполезны. Она не собирается вставать или приходить на собрание.

Со всей злости захлопываю за собой сетчатую дверь и с наслаждением наблюдаю, как выцветшая трещина, которая была там долгие годы, становится чуть длиннее. Надеюсь, этот звук казался Патриции иголками, вонзающимися в уши.

Эгоистичная сука!

На середине спуска по бетонным ступеням я вдруг замираю, услышав знакомый голос:

– Авалон! Хорошо выглядишь, малышка.

Я смотрю на мужчину, выходящего из старого «кадиллака», который я видела слишком часто.

– Чего тебе надо? – спрашиваю я, не думая о проявлении уважения.

Роджер Мерфи – влиятельный наркоторговец в Плекстоне. Мне доводилось часто наблюдать его безобразное, отекшее, покрасневшее лицо с усами и бородой в трейлере моей матери. Патриция может утверждать, что работает всего лишь стриптизершей и периодически отсасывает копам, которые время от времени ее задерживают, но я-то знаю правду. На заработки в клубе она не смогла бы позволить себе дерьмо Роджера.

Роджер улыбается и отходит от «кадиллака», который наполовину стоит на газоне.

– Просто заехал проведать твою маму, – говорит он.

Когда он движется, его живот колышется, словно он беременен. Под его кожей тот же набор препаратов, что и у Патриции, волосы стали тусклыми и тонкими, а зубы потрескались и пожелтели. И, когда он подходит ближе, я чувствую сладкий металлический запах, который дает мне ответ на мой не высказанный ранее вопрос. Что ж, теперь я, по крайней мере, знаю, откуда у нее эта дрянь.

– Она спит, – заявляю я.

Он проводит грязной рукой по нечесаной бороде, вырывая несколько волосков толстыми пальцами.

– Что ж, это очень плохо, потому что, видишь ли, я пришел получить оплату за свою последнюю доставку.

Мерзкий страх скручивает мои внутренности, а живот пронзает острая боль, будто он кровоточит изнутри.

– Она дома, – бесстрастно говорю я. – Если хочешь, разбуди ее. Мне все равно, – спускаюсь по бетонным ступенькам и медленными размеренными шагами направляюсь к концу подъездной дорожки. – Мне пора в школу.

Не смотри на него, говорю я себе, но Роджер протягивает руку и хватает меня, когда я пытаюсь пройти мимо. Я чувствую, как внутри меня закипает ярость.

Он посмел ко мне прикоснуться, черт возьми! Он прикасается ко мне, и мне это не нравится.

Я смотрю на свое плечо, на котором лежит его ладонь.

– Вообще-то, – начинает он, – я думаю, нам стоит пойти и попробовать разбудить ее вместе. Хочу убедиться, что получу второй платеж.

Я пытаюсь вырвать руку, но его хватка слишком сильна, и меня пронзает жгучее ощущение, похожее на разряд тока. Страх. Я пытаюсь скрыть его в глубинах своей души и заставить подчиниться.

Я Авалон Мэннинг, говорю я себе, я ничего и никого не боюсь.

Не имеет значения, лживы ли эти слова, но самоубеждение заставляет меня выпрямиться и унять нервозность, пульсирующую под кожей.