Люси Монтгомери – Волшебство для Мэриголд (страница 47)

«Видела бы ты луну у нас в Лос-Анжелесе», – похвастался Джек.

«Что ты о нём думаешь?» – прошептал кузен Маркус, пихая Мэриголд в бок.

Мэриголд вдруг вспомнила, как Саломея однажды сказала, как Роуз Джон однажды сказала, что, если на свете есть какая-то вещь, которая добавляет жизни остроты – это издёвка над мужчинами.

«Я думаю, на самом деле Джонси наполовину не такой дурак, каким выглядит», – снисходительно ответила она.

Кузен Маркус расхохотался.

«Вкусно сказано!» – воскликнул он.

Джек покраснел от злости. Автомобиль уехал, а Мэриголд всё стояла у ворот, победительницей.

«Не понимаю, почему некоторым девочкам нравятся мальчики», – сказала она.

4

Когда бабушка с мамой вернулись домой – несколько раздражённые (хоть и не признались бы в этом даже сами себе), потому что двоюродный прадед Уильям Лесли оказался настолько опрометчив, что не умер, устроив такую суматоху, а неожиданно для всех выздоровел, – они уже знали последние новости, встретив по пути машину кузена Маркуса.

«Мэриголд, ты испекла пирог? Кузина Марсела сказала, что хочет записать рецепт нашего пирога».

«Да», – ответила Мэриголд.

Бабушка вздохнула с облегчением.

«Слава Богу. Когда я услышала, что на столе был пирог, то подумала, что ты заняла его у миссис Донкин – как Роуз Джонс. Ты не забыла подать соленья?».

«Нет. Я подала и соленья, и закуски».

«А ты не… ты уверена, что не пролила чай в блюдца».

«Уверена».

В голубой комнатке наверху мама обняла Мэриголд.

«Дорогая моя, ты молодчина! Мы с бабушкой были в ужасе, пока не узнали, что на столе был пирог».

Глава 18. Красные чернила или…

1

Мэриголд считала, что мир – очаровательное место в любое время, но особенно в сентябре, когда голубеют холмы, горят теплым золотом пшеничные поля вдоль берега гавани, а осенние долины полны мерцающей листвой. Она всегда чувствовала, что в осени есть что-то, принадлежащее лишь ей и ей одной, если бы только она могла узнать что, и этот тайный поиск делал сентябрь и октябрь месяцами волшебства.

Обычно в сентябре начинались занятия в школе. Но не в этом сентябре для Мэриголд. Она не очень хорошо себя чувствовала в августовскую жару, поэтому мама, бабушка и тётя Мэриголд, которая помнила, что у неё есть права доктора медицинских наук, когда дядя Клон позволял ей вспомнить об этом, решили, что Мэриголд может пойти в школу на несколько недель позже.

Затем тётя Ирен Уинтроп написала маме и пригласила Мэриголд погостить у неё и дяди Мориса. Тётя Ирен была маминой сестрой, а Уинтропы и Лесли не слишком жаловали друг друга. Бабушка довольно мрачно объявила, что Мэриголд будет неплохо и дома.

«В прошлом году она гостила у тёти Энн, – сказала мама. – Думаю, Ирен считает, что настала её очередь».

Мама была слишком робкой или очень дипломатичной, чтобы сказать прямо: Мэриголд может посещать не только папину, но и её родню. Бабушка понимала это и не стала протестовать. Так что Мэриголд отправилась к дяде Морису и тёте Ирен в Совиный Холм. Это название будоражило её. Любое название холма всегда красиво, но Совиный Холм звучало волшебно.

Дядя Морис и тётя Ирен втайне побаивались, что Мэриголд будет одиноко и она заскучает по дому, но девочку это никогда не волновало. Ей чрезвычайно понравился Совиный Холм. Романтичное место на склоне холма, у подножья которого притулилась утопающая в зелени деревня, а на вершине вырос лес, где по ночам звучал смех, весёлый, но не человеческий, а следом бежали другие холмы, словно волна за волной.

Лицо дяди Мориса было таким румяным и светящимся, что Мэриголд подумывала, что он может устроить хорошую погоду в самый мрачный день. А тётя Ирен была такой же как мама. Разве что больше смеялась, потому что не была вдовой. И у неё не было бабушки, которая жила с нею.

Каждый вечер Мэриголд писала маме длинное письмо, в котором рассказывала обо всём, что произошло за день. Каждое утро она шла по переулку к почтовому ящику, чтобы отправить письмо. А в соседнем доме жила Эми Джозефс, круглолицая, смуглая, симпатичная девочка. Эми была дочерью брата дяди Мориса, то есть, какая-то кузина. Она была вполне подходящей подружкой для игр, хотя не совсем понимала, что имеет в виду Мэриголд, когда говорит о смехе колокольчиков и маргариток, но им было весело вместе.

Две деревенские подруги Эми приходили играть на холм. Они тоже нравились Мэриголд. Ни одна из них не могла стать такой же хорошей подружкой, как Сильвия, но Мэриголд осторожно скрывала эту мысль, подозревая, что довольно странно, когда тебе больше нравится воображаемая подруга, чем настоящая. Но так было.

Одной из подруг Эми была очень толстая маленькая девочка с очень романтичным именем Джун Пейдж. Светловолосая девочка с волосами так похожими на лен, что рядом с нею волосы Мэриголд светились как золотая пряжа. Кэролайн Крайслер была дочерью миссионера. Её отправили домой из Индии. Кэролайн, если не брать во внимание её уверения, что она тоже будет миссионером и «посвящена с колыбели», была вполне милой девочкой. Она же не виновата, что родилась темноволосой и желтоватой. И не её вина, что её не стали звать Кэрри. Слишком легкомысленно для посвященной. Мэриголд, которая однажды тоже посчитала себя посвященной, не могла быть слишком суровой к позе Кэролайн. Поэтому они хорошо дружили, каждая имея собственное мнение о другой, и каждый новый рассвет, что освещал осеннюю землю, вел в день, наполненный интересными делами и чудесами.

Даже воскресенья. Мэриголд нравилось ходить в церковь в воскресные вечера с тётей Ирен и Эми. Они спускались через поле к дороге. Тётя Ирен всегда брала с собой маленький фонарь, потому что, когда они добирались до церкви, хрустящие голубовато-стальные сумерки сгущались в темноту. Свет фонаря создавал огромные, волнующе дрожащие тени. Они шли вдоль ограды овечьего пастбища. Мэриголд нравилась прохладная трава под ногами, тихие жутковатые вздохи в деревьях, дикий сладкий аромат блуждающих ветров и эльфийский смех ручья, прячущегося под ветками бальзамина. В воздухе пахло поздним клевером, а над головой простирался Млечный путь. И звёзды в тумане над полями. Как тут не чувствовать себя счастливой.

Тётя Ирен больше молчала, а Эми с Мэриголд перешёптывались всю дорогу.

«Интересно, будет ли сегодня в церкви Хип Прайс», – сказала как-то Эми.

«Кто это, Хип Прайс?» – спросила Мэриголд.

«Это сын священника. Его полное имя Ховард Ингрехем Прайс, но его никогда не называют иначе, как Хип – по инициалам. Он ужасно умный. Я никогда, – поклялась Эми, исходя из своего огромного опыта одиннадцати с половиной лет, – не встречала никого, кто бы так много знал. И он очень храбрый. Однажды он спас тонущую девочку с риском для своей жизни».

«Когда?»

«О, до того, как приехал сюда. Они приехали в эту церковь прошлой весной. Он говорит, что может одной левой одолеть зверя размером с него. И получил диплом за то, что выучил наизусть Краткий Катехизис».

Мэриголд заскучала, представив этого вундеркинда.

«И как он выглядит?»

«Он красивый. У него глаза, как у архангела», – прошептала Эми.

«Откуда ты знаешь? Ты когда-нибудь видела глаза архангела?» – сурово спросила Мэриголд.

2

Хор пел «Радость миру», а Мэриголд думала о Фидале25, «царе народов», упомянутом в главе, которую прочитал священник. Эта фраза всегда очаровывала, когда она слышала её. В ней звучало что-то волшебное. Фидал, царь народов, выглядел намного величественней, чем Фидал, царь маленькой страны. Великолепный. Восхитительный, правящий сотнями подчиненных людей. А затем Мэриголд увидела Хипа и больше не думала о Фидале, царе народов.

Он сидел прямо напротив, на угловой скамье, глядя на неё. Глазел, не отрываясь. Мэриголд была не в силах избежать его взгляда. Она попыталась отвернуться, боролась с желанием посмотреть снова, но в конце концов её глаза возвращались к угловой скамье, чтобы встретиться с его взглядом, стремящимся к ней. Как много могли сказать глаза за секунду. Мэриголд чувствовала себя очень странно. И, да, он был симпатичный, точно, как принц из сказки. Каштановые волосы блестели в свете ламп. Щеки с румянцем под золотистым загаром. Синие романтичные глаза. Она почувствовала, что умрёт от стыда и унижения, когда пожилая дама вдруг протянула ей через спинку скамьи мятную конфету. Мэриголд пришлось взять её, неотрывно глядя на Хипа. Она не могла, не стала бы её есть, но ей казалось, что Хип видит эту конфету, влажную и твердую в теплой безвольной руке, и презирает дитя, которое нужно услаждать в церкви конфетками. До своего последнего дня Мэриголд не простила тётю Люси Бейтс, которая считала, что совершила благой поступок по отношению к дочери Лорейн Уинтроп.

Поднявшись после последнего гимна, Мэриголд обнаружила, что у неё дрожат ноги. Лицо пылало под гипнотическим взглядом Хипа. Она была уверена, что каждая живая душа в церкви заметила это.

По крайней мере, одна точно. На крыльце Мэриголд встретила Кэролайн, которая, как ей показалось, была немного холодна.

«Ты видела Хипа Прайса?» – спросила Кэролайн.

«Хипа Прайса? – Мэриголд не была лишена умения пользоваться женской защитной окраской. – Кто это?»

«Тот мальчик на угловой скамье. Я видела, как он смотрел на тебя. Он всегда так смотрит на новых девочек».