Люси Монтгомери – Волшебство для Мэриголд (страница 44)

Мэриголд не смогла удержаться от мысли, какое такое особенное удовольствие могли доставить Богу ногти дяди Джошуа, но откинула эту мысль, как греховную.

Они спали в душной маленькой спальне с застиранными выцветшими розовыми шторами и треснутым оконным стеклом, освещенной лампой, которую, видимо, никогда не чистили. Глава забавной старой деревянной кровати находилась как раз под стучащим от ветра окном.

«Зимой снег падает на мою подушку», – сказала Пола, костры мученицы горели в её глазах, когда она встала коленями на горох, чтобы произнести молитву.

Дождь стучал по стеклу. Мэриголд почти мечтала оказаться в башенной комнатке в Широкой Долине. И это не была та ночь, когда Пола не спала, переживая о грехах. Она заснула, как бревно. Она храпела. Мэриголд не могла заснуть.

Завтрак. Каша без соли. Пола сожгла тост. Грязная скатерть. У Мэриголд оказалась кружка с трещиной. Поэтому она жадно пила, используя такой хороший шанс наказать себя. Наказать за неправильные мысли, но не о Поле. Несмотря на храп, Пола всё ещё светилась среди этого беспорядка, словно звезда, далёкая от земной грязи и сырости – звезда для поклонения и почтения. Мэриголд поклонялась и почитала. Ей было удивительно хорошо во всех этих отречениях и отказах. Она отказалась бы от чего угодно, кроме презрительной улыбки Полы. Ей было наградой, когда Пола щедро, как жрица, снизошедшая до одобрения прислужницы, сказала:

«Как только я увидела тебя, а поняла, что ты Одна из Нас».

Тётя Энн и дядя Чарли не могли понять этого.

«Эта маленькая Пенгелли, видимо, обладает способностью очаровывать девчонок, – ворчал дядя Чарли. – Мэриголд слишком увлечена ею и её делишками. Но если это продолжится после того, как она вернётся домой, старая мадам Лесли быстро прекратит это».

5

Мэриголд провела немало времени, наказывая себя за разные небольшие проступки. Не всегда было просто придумать наказание, которое бы позволила тётя Энн. Никакого поста или коленей на горохе для тёти Энн. И даже, когда Пола, Мэриголд и Мэтс меж ними намеревались применить действенное наказание, Мэриголд обнаружила, что ей нравится это – оно было «заманительно», а Пола говорила:

«Если тебе понравится то, что ты делаешь, это уже не будет наказанием».

Но одно «наказание» стало опытом, который навсегда остался в памяти Мэриголд. Сначала всё выглядело, как настоящее испытание. Она вдруг впала в немилость, вместе с Мэтс – если Мэтс когда-либо рассматривала понятие милости по стандартам Полы. Мэриголд пригласили на ужин к Мэтс, и она не могла отказаться.

Мама Мэтс была замечательным кулинаром, она пекла четыре разных вида пирожных. И, увы, каждый из них был именно таким, какой Мэриголд особенно любила. Банановые со взбитыми сливками, клубничные, слоёные, желейные. Мэриголд съела по кусочку каждого и два кусочка клубничных. Она знала, что поступает неправильно – как с точки зрения мамы, так и Полы, но рядом была Мэтс, с жадностью уплетающая пирожные, и её мама, с упреком вздыхающая:

«Ты ничего не ешь, деточка».

И что было делать?

А после ужина они с Мэтс взяли огромный модный каталог и выбирали платья, которые будут носить, когда вырастут, и заполнили до краёв свою чашу беззакония, когда начали «боксировать» кровать работника в кухонной комнатке. Он, вероятно, спал лучше, чем Мэриголд, которая потом страдала и видела ужасные сны. Что могло бы считаться достаточным наказанием. Но у Полы было иное мнение.

Совесть Мэриголд не давала ей успокоиться, пока она не призналась во всём Поле.

«Ты фарисей», – скорбно сказала Пола.

«О, нет, – стенала Мэриголд. – Это просто…»

И она замолчала. Нет, она не скажет: «Мэтс и её мама просто заставили меня есть». Это было неправдой. Она очень хотела пирожных и должна ответить за свой проступок. Но не потеряла ли она навсегда принадлежность к касте в глазах Полы? Неужели она больше не будет считаться «Одной из Нас»?

«Ты поступила очень скверно, – сказала Пола. – Твоя лампа почти погасла, и ты должна понести особое наказание, чтобы искупить вину».

Мэриголд с облегчением вздохнула. Она не изгнана из касты. Конечно, она понесёт наказание. Но какое – суровое и в то же время действенное. Пола подумала об этом.

«Ты боишься находиться одна в темноте. Проведи ночь на крыше веранды. Это будет настоящим наказанием».

Определённо. Мэриголд хорошо знала, насколько настоящим. Она действительно боялась быть одной в темноте. Она не боялась, если кто-то был рядом, но находиться одной было ужасно. Она очень стыдилась этого страха. Бабушка сурово говорила, что одиннадцатилетняя девочка не должна быть таким младенцем, и Мэриголд была уверена, что Старшая бабушка презирала бы её, как трусиху. Но она не могла справиться с этим страхом. Мысль о ночи на крыше веранды ужасала её. Тем не менее она согласилась.

Сделать это было достаточно просто. В её башенной комнатке имелась дверь, ведущая на крышу веранды, где стояла небольшая железная кровать. Всё, что Мэриголд предстояло сделать – выбраться из постели, когда все уснут, вытащить бельё и матрац. Она сделала это – вся в холодном поту – и заползла на кровать, дрожа с головы до ног.

«Я не буду бояться тебя», – вежливо прошептала она ночи.

Но она боялась. Она чувствовала примитивный, необъяснимый страх, знакомый детству. Страх темноты и теней, дрожь от невидимой угрозы, скрывающейся во мраке. Казалось, ночь подползает сквозь еловый лес за домом, как живое, но не человеческое существо, чтобы наброситься на неё. Темнота вокруг, повсюду, внизу, наверху. А в темноте… что? Она хотела укрыться с головой, но не могла. Это было бы уклонением от наказания. Она лежала и смотрела в небо – жуткий океан звёзд, которые, как рассказывал дядя Клон, были миллионами солнц миллионы миллионов миллионов миль отсюда.

Казалось, на всей земле не было ни звука. Ожидание… ожидание… чего? Возможно, все на свете умерли! Возможно, она осталась одна в этой страшной тишине!

Затем – она не могла сказать, прошли ли часы или минуты – всё изменилось. В один миг. Страх прошёл. Она села и огляделась. Вокруг был мир бархата, теней и звёзд. Верхушки елей на фоне неба покачивались от ветерка. Вода залива серебрилась под растущей луной. В саду перешёптывались деревья, словно старые друзья. Ароматы тёплой летней ночи спускались с холма.

«Значит, мне нравится темнота, – прошептала Мэриголд – Она красивая, добрая, дружелюбная. Никогда не думала, что она может быть такой прекрасной».

Она распахнула руки навстречу темноте. Она казалась Живой, парящей, любящей, укутывающей. Мэриголд легла в её тень и полностью отдалась её очарованию, мыслями улетев далеко за Млечный путь. Ей не хотелось спать – но через некоторое время она уснула. А проснулась в бледном безветренном утре, как раз когда новый рассвет подбирался к Широкой Долине. Сонные дюны вдоль берега играли лиловыми, голубыми, золотыми оттенками. В вышине плыли облака, чуть тронутые восходом. Внизу в саду серебрились в бутонах роз капли росы. На выпасе у ручья в туманном свете утра овца дяди Чарли казалась удивительно жемчужно-белой и круглой. Мир был таким, каким Мэриголд никогда его не видела прежде – ожидающим, нетронутым, словно утро в Раю. Она вздохнула от удовольствия. Это волшебное счастье принадлежало ей.

Пола пришла вскоре после завтрака, чтобы узнать, ночевала ли Мэриголд на крыше веранды всю ночь.

«Ты слишком радостно говоришь об этом», – с упрёком сказала она.

«Сначала это было наказанием, недолго, а потом мне стало очень хорошо», – честно призналась Мэриголд.

«Тебе слишком много что нравится, – в отчаянии сказала Пола. – Наказание не наказание, если тебе хорошо».

«Что же я могу поделать, если мне многое нравится, и я рада этому, – ответила Мэриголд во внезапном приступе здравого смысла. – Это делает жизнь намного заманительней».

6

Мэриголд шла на почту отправить письмо тёти Энн. Был чудесный день. Никогда мир не казался таким красивым, несмотря на сотни миллионов грешников, живущих в нём. Она прошла мимо калитки Мэтс, которая играла в камешки сама с собой под большой яблоней. В последнее время Мэтс ушла в печальное отступничество и вернулась к игре в камешки, окончательно доказав, что она не Одна из Нас. Она позвала Мэриголд, но та покачала головой и прошла мимо.

Немного дальше от этого места улица резко сворачивала на красную дорогу, а на углу стоял белый дом мисс Лулы Джекобс. Знаменитые дельфиниумы мисс Лулы подняли свои светящиеся белые факелы. Мэриголд остановилась, чтобы полюбоваться ими. Она бы зашла внутрь – они с мисс Лулой были хорошими знакомыми, но знала, что хозяйки нет дома – сейчас она беседовала с тётей Энн в Широкой Долине.

Через стебли дельфиниумов было видно окно кладовой. Мэриголд заметила что-то ещё. Темноволосая голова мелькнула в окне и исчезла. В следующий миг Пола Пенгелли перемахнула через подоконник, спрыгнула на землю и прошла через ельник за домом мисс Лулы. В руках у неё был торт – целый торт, который она пожирала большими кусками.

Ужасный миг разочарования заставил Мэриголд окаменеть на месте. Это был торт, который мисс Лула испекла на завтра для Женского общества помощи – особенный торт с орехами и изюмом, политый карамелью. Как раз перед уходом она слышала, как мисс Лула рассказывала об этом тёте Энн.