Люси Монтгомери – Волшебство для Мэриголд (страница 43)
«Что бы ты… назвала грехами?» – тихо спросила она.
«Ты когда-нибудь читала неправдивые истории?» – потребовала Пола.
«Да-а… и… – Мэриголд охватила болезненная радость признания, – и сочиняла их… тоже».
«Ты хочешь сказать, что ты
«О, нет. Не лгала, не лгала, я хотела сказать…».
«Наверно, они были лживыми, потому что в них неправда».
«Ну… возможно. И я думаю о разном… когда дядя Чарли произносит семейную молитву».
«О чём?» – безжалостно спросила Пола.
«Я…я думала о двери на картине на стене… думала, как бы открыть её и войти… посмотреть, что там внутри… что за люди там живут».
Пола махнула рукой. Что за дело, если Мэриголд думала о странных вещах, когда Чарли Маршалл читал молитву? Какое значение имеет
«Ты ела когда-нибудь мясо?»
«А что… да… это…».
«Это ужасно – очень скверно. Приносить в жертву жизнь ради своего аппетита. Позорно!»
И правда, позорно!
Мэриголд страдала. Невыносимо, что Пола с таким упрёком смотрела на неё. Пола заметила, как ей стыдно и быстро смягчилась.
«Неважно. Ты же не знала. Я тоже ела мясо, до прошлой весны. У меня была страшная сыпь. Я поняла, что это наказание за то, что я сделала что-то неправильное. Отец сказал, что это за поедание мяса. Он сказал, что Перст Божий коснулся меня. И я поклялась, что больше никогда не стану есть мясо. О, как терзала меня совесть. Как я страдала».
В голосе Полы звучала настоящая боль. Она стояла, пламенная трепетная, под старой сосной – юная жрица, вдохновлённая, посвящённая. Мэриголд ощутила, что готова пойти за нею к позорному столбу.
«Что же нам теперь делать?» – спросила отвратительно практичная Мэтс.
«Мы создадим общество спасения наших душ и мира, – сказала Пола. – Я всё продумала. Мы назовём себя «Лампы света». Не правда ли, чудное название? Я возглавлю его, а вы должны делать всё, что я скажу. Мы заживём такой красивой жизнью, что все будут восхищаться нами и захотят присоединиться к нам. Мы каждый день будем такими же хорошими, какими бываем по воскресеньям – в этом месте Мэтс испустила чудовищно непонятный вздох, – но мы будем особыми. Никто не сможет присоединиться к нам, если не готов стать мучеником».
«Но что мы должны делать?» – со вздохом спросила Мэтс. Она хотела следовать за Мэриголд, но её круглолицая натура не имела мученического наследия.
Пола всё-таки позволила себе присесть.
«Во-первых, мы не должны есть ничего больше абсолютно необходимого. Никакого мяса… пуддинга… пирожных».
«О, мне придётся есть их, – скорбно воскликнула Мэриголд. – Тётушка подумает, что я заболела или что-то ещё, и отправит меня домой».
«Ладно, тогда не должно быть добавок», – неумолимо сказала Пола.
Они пообещали – Мэриголд виновато думала о вкусных клубничных пирожных, которая тётя Энн собиралась испечь к обеду.
«Мы не должны читать или рассказывать то, что не является правдой. Никогда не
«Мы совсем не сможем играть?» – взмолилась Мэтс.
«Играть. В мире, где мы должны готовиться к вечности? Ты можешь играть, если хочешь, но
«Что же нам делать, если мы не можем играть?» – тихо спросила Мэриголд.
«Работать. Мир полон дел, ждущих исполнения».
«Я всегда помогаю тёте Энн во всём, что могу. Но когда всё сделано, чем мне можно заняться?»
«Размышлять. Но мы найдем много, чем заняться. А теперь, Мэтс, если ты присоединяешься, то сделай это со всей душой. Ты должна жертвовать. Ты должна стать несчастной, иначе ты не сможешь стать добродетельной. Ты ни на миг не должна забывать, что ты грешница. Ты не можешь быть одновременно верующей и счастливой в этом мире греха и скорби. Мы должны быть достойны нашего названия. Каждый раз, когда наш свет гаснет, мы должны платить штраф».
«Как?» – спросила Мэтс.
«О, есть много способов. Вчера я воткнула себе в кожу репейник за то, что захотела за обедом добавку. И стояла коленями на горохе. И поститься. Я часто пощусь – и, знаете, девочки, когда я соблюдаю пост, я слышу голоса, зовущие меня по имени».
Лицо Полы лучилось странным неземным светом, и это привело Мэриголд к полному подчинению.
«И я знаю, что ангелы призывают меня к моим земным трудам – выбирая меня – отделяя от всех».
У Мэтс мелькнула смутная мысль, как трудно, вероятно, жить рядом с Полой. Но она решила выяснить всё до конца.
«Ты рассказала нам, что мы не должны делать. Теперь скажи, что должны».
«Мы должны навещать больных людей…».
«Ненавижу больных людей, – протестующе пробормотала Мэтс, пока Мэриголд с дрожью вспоминала о своём опыте с миссис Делагард. Она подумала, что Пола не испугалась бы миссис Делагард.
«Читать Библию каждый день, молиться вечером и утром…».
«Не вижу смысла молиться утром. Я не боюсь дня», – запротестовала Мэтс.
Пола попыталась игнорировать её и обратилась к Мэриголд, инстинктивно чувствуя, что та верна в обещаниях. От Мэтс никогда ничего не добиться – всегда сплошная болтовня, словно у глупого попугайчика – но c этой новой девочкой у неё имелось много общего.
«Мы должны раздавать брошюры – их много у моего отца – и спрашивать людей, христиане ли они. Ты можешь спросить работника твоего папы, Мэтс».
«Он уйдет, если я спрошу, а папа убьёт меня», – недовольно сказала Мэтс.
«Ладно, договорились, – подвела итог Пола. – Повторяйте за мной. Мы лампы света и будем лампами света до тех пор, пока растёт трава и течёт вода».
«Ой», – хмыкнула Мэтс. Но она бойко повторила, успокоенная воспоминанием о прежних клятвах, столь же устремлённых в вечность, которая наяву оказывалась лишь временем, за которое Пола уставала от них.
«А теперь, – заключила Пола, – я буду читать молитву». Что она и сделала так красиво и пылко, сжав бледные руки и глядя в небо, что душа Мэриголд воспарила, и даже Мэтс впечатлилась.
«В этом, наверно, есть какое-то удовольствие, – сказала она. – Но я бы хотела, чтобы Пола раскаивалась зимой. Это лучшее время для раскаяния».
4
Дни шли, и Мэтс прищла к мрачному выводу, что всё это не так уж весело. Она была с ними, но далека от них. Как она и предполагала, общаться с Полой было нелегко. По крайней мере, для неё. Мэриголд, казалось, не замечала трудностей. Она ходила с таким сияющим взором, стала такой неестественно хорошей, что тётя Энн забеспокоилась. Хорошей снаружи, конечно. Мэриголд знала, что внутри полна грехов, потому что так сказала Пола. Мэриголд находилась полностью под властью этой бледной смуглой девочки и считала её самым чудесным святым существом, когда-либо жившим на свете. Она постоянно горевала, что не сумеет достичь её уровня. Пола часто постилась – её изнурённое восторженное лицо и фиолетовые круги вокруг глаз красноречиво подтверждали это. Мэриголд не могла поститься из-за несочувствующих родственников. Она могла лишь отказываться от добавок и «кусочков», и горестно терзалась, слушая, как надменно говорила Пола:
«Я не дотронулась до еды со вчерашнего ужина».
Мэриголд не могла раздавать в церкви пожелтевшие от времени брошюры, как это делала каждое воскресенье Пола, и что Мэтс категорически отказалась делать.
«Ты можешь развлекаться, делая себя несчастной, если хочешь, – сказал дядя Чарли, – но я не позволю тебе приставать людям, как это делает надоедливая Пола Пенгелли».
Пола надоедливая! Это жертвенное существо, девочка, готовая ходить в церковь в старом выцветшем платье; знающая наизусть целые главы Библии – не самые интересные, но эти… скучные, как Числа или Левитус; не играющая в игры, даже в камешки – хотя с ума сходила по ним, – потому что это неправильно. Проплакавшая всю ночь о своих грехах, в то время как она, Мэриголд, смогла выдавить лишь несколько слезинок, а затем позорно заснула. Никогда несмеющаяся – в вере нет этому места, даже из-за дяди Чарли, кто вечно говорит такие вещи, что со смеху можно умереть. Никогда не делающая то, что ей нравится, потому что, если вам что-то нравится, это знак, что оно неправильно. Мэриголд сердилась на дядю Чарли.
«Здесь, у тёти Энн так хорошо, – вздыхала она, – но так трудно быть набожной. Поле проще, её отец не мешает ей».
К этому времени Мэриголд познакомилась с отцом Полы. Она побывала у них на чаепитии и ночевала – большая привилегия, которую совсем не одобрила тётя Энн.
Пола жила в сером домике на другом берегу озера. Старый, потрепанный временем дом, который, похоже, был на грани разрушения. Внутри – перекошенные карнизы, пыльная мебель. На ужин подали орехи, яблоки, чёрный хлеб и чёрствые сладкие крекеры. Но всё это не имело значения, потому что Мэриголд не могла ничего есть – она была охвачена страхом перед мистером Пенгелли – высоким стариком с длинными седыми волосами, красивой седой бородой, большим ястребиным носом и глазами, которые горели на морщинистом лице, как у кота в темноте. Он никому не сказал ни слова. Пола объяснила, что он принял обет молчания.
«Иногда он молчит целую неделю, – гордо сказала она. – Он очень благодетельный человек. Однажды тётя Эм сделала пудинг на Рождественский ужин, совсем маленький пудинг. Он выгреб его из кастрюли и выкинул за дверь. Но даже он не так добродетелен, каким был дядя Джошуа. Он растил ногти, пока они не стали длинными, как птичьи когти, просто во славу Господа».