Люси Монтгомери – В паутине (страница 47)

– Вернулась? Но разве он хочет вернуть меня? Разве он… разве он не любит Полин?

– Полин! Если бы! Она бы не разбила ему сердце, не выставила бы его на посмешище. Когда-то я молила Бога, чтобы Хью полюбил ее. Но она недостаточно красива. Для мужчин это настоящее проклятье – им подавай красавиц. Ты его быстро поймала своими золотистыми волосами. Даже сейчас… даже сейчас. Перед тем как потерять сознание на дороге, едва не погибнув в аварии, он звал тебя – тебя, ту, которая бросила и опозорила его. Тебя он хотел видеть, когда думал, что умирает.

Джослин ощутила невозможное, неистовое счастье. Нельзя допустить, чтобы миссис Конрад об этом догадалась.

– Он не собирается продать Лесную Паутину?

– Продать Лесную Паутину! Иногда я этого боюсь… Продаст и уедет бог знает куда… мой любимый сыночек.

Что-то в миссис Конрад надломилось. Кажущаяся бесстрастность Джослин разозлила ее до безумия. Она дала выход много лет подавляемой ненависти. Она кричала, плакала, что-то бормотала, даже наклонилась через калитку и попыталась встряхнуть Джослин. Иными словами, так рассвирепела, что впоследствии до конца жизни держалась с Джослин смиренно и скромно, вспоминая об этом. Ее услышал гулявший по проселочной дорожке дядя Пиппин, возвращавшийся от соседей. Он в огорчении замер. Ссорились две женщины – две женщины из клана, ведь, кроме Дарков и Пенхаллоу, здесь никто не живет. Наверное, это миссис Сим Дарк и миссис Юниус Пенхаллоу. Они всегда ругались, хотя он не помнил, чтобы они раньше поднимали такой шум на публике. Вдруг об этом прослышит Стэнтон Гранди? Этому нужно положить конец. Маленький дядюшка Пиппин отважно посеменил к воротам и попытался прекратить ссору.

– Ну-ну! – сказал он. – Как непристойно!

И тут он обнаружил перед собой Джослин Дарк и ее свекровь. Дядюшка Пиппин понял, что влез туда, куда не стоит вмешиваться ни ангелам, ни дуракам.

– Прошу… прощения, – слабым голосом промямлил он, – я только подумал, опять ссора из-за кувшина тети Бекки.

Невозможно даже представить, чтобы Джослин и миссис Дарк ругались из-за кувшина. А раз дело не в кувшине, значит, в Хью, и дядюшка Пиппин, неплохо разбиравшийся в такого рода делах – просто как дважды два, – понял, что надо уносить ноги.

– Пиппин, – чуть задыхаясь, но все же очень трагически сказала миссис Конрад, – иди домой и благодари милостивого Господа за то, что сотворил тебя дураком. В этом мире счастливы только дураки.

Дядюшка Пиппин убрался восвояси. И если не поблагодарил Господа за то, что тот сотворил его дураком, то, по крайней мере, возблагодарил за то, что до сих пор на ногах. Выйдя на главную дорогу, он остановился и вытер пот со лба.

– Безрассудная женщина, – печально проговорил дядюшка Пиппин. – Очень безрассудная женщина.

Глава 3

Нэн вошла так тихо, что Гэй ее даже не услышала. Она не бывала в Мэйвуде со дня тех танцев в «Серебряном башмачке»; с тех пор Гэй не оставалась с ней наедине. Иногда они встречались на семейных собраниях, где Нэн неизменно приветствовала Гэй с теплотой и насмешкой, а та держалась холодно и отстраненно. В клане считали, что Гэй очень хорошо справляется с ситуацией, и гордились ею.

Сидя у окна, Гэй подняла голову, изумленная и рассерженная. Что Нэн здесь делает? Как она посмела войти вот так, без приглашения, без предупреждения? Нэн, в желтом платье, с ниткой янтарных бус на шее, с кроваво-красными губами, с душистыми волосами и хитрыми зелеными глазами, нахально улыбалась. Что ей здесь понадобилось?

«Неужели она пришла, – подумала Гэй, – чтобы просить меня стать подружкой невесты? Она вполне на такое способна».

– Ты, судя по всему, не слишком рада меня видеть, милая, – сказала Нэн, уверенно усаживаясь на кровать Гэй и закуривая сигарету.

Гэй рассеянно отметила, что на пальце Нэн – кольцо, которое она так любит (и которое сама Гэй всегда терпеть не могла), с бледно-розовым камнем, похожим на торчащий из ободка комок плоти. И вдруг Гэй посетило странное чувство. Где же бриллиант Ноэля? И о чем там говорит Нэн?

– Однако я пришла, чтобы сообщить тебе радостные вести. Я разорвала помолвку с Ноэлем. Иными словами, дала ему от ворот поворот. Можешь забрать его себе, Гэй.

Еще долго после произнесенных ею слов Гэй казалось, что они вибрируют в воздухе. После затянувшейся паузы она проговорила:

– Думаешь, он мне теперь нужен?

– Да, думаю, нужен, – нагло ответила Нэн. Любое слово, любое движение в ее исполнении приобретали нахальный тон. – Да, несмотря на этот большой бриллиант от Роджера, – ах, Гэй так и знала, что Нэн завидует ее бриллианту! – и несмотря на новый дом, что строится в Бэй-Сильвер, думаю, ты все так же сильно жаждешь заполучить Ноэля. Что ж, дорогая, забирай. Я просто хотела показать тебе, что могу отобрать его. Помнишь, ты сказала, у меня ничего не выйдет?

Да, Гэй помнила. Она застыла, боясь, что если пошевельнет хоть пальцем, то разрыдается. Плакать на глазах у Нэн! У девушки, которая выбросила Ноэля, словно надоевшую старую игрушку.

– Родня, конечно, разноется, – продолжала Нэн. – У них у всех доисторические представления о помолвках. Даже у мамы! Хотя в глубине души она тоже рада. Она, знаешь ли, хочет, чтобы я вышла замуж за Фреда Марголдсби дома. Наверное, я так и сделаю. Доллары Марголдсби продержатся дольше любви. Я и впрямь была немножко влюблена в Ноэля. Но знаешь, Гэй, он толстеет. У него растет брюшко. Представь его в сорок лет. А еще он завел дурную привычку постоянно рассказывать мне о своих бедах.

Гэй вдруг поняла, что это правда. У Ноэля всегда было столько бед. И так же внезапно она вспомнила, что его никогда особенно не интересовали ее беды. Но ей очень хотелось, чтобы Нэн замолчала и ушла. Ей хотелось побыть одной.

Нэн продолжала беззаботно щебетать:

– В общем, я уезжаю в Галифакс на время. Мама, конечно, не уедет, пока не узнает, кому достался этот уродливый старый кувшин. Гэй, ты когда-нибудь думала о том, что, если бы тетя Бекки – храни Господь ее душу – не затеяла этот цирк с кувшином, ты уже, наверное, была бы женой Ноэля?

Гэй часто думала об этом – с горечью, мятежно, страстно. Она и сейчас думала об этом, но с какой-то отстраненностью, словно Гэй, жена Ноэля, была совершенно другим человеком. Скорее бы Нэн ушла!

Нэн собралась уходить. Она встала и нахально бросила Гэй очередной непрошеный совет:

– Так что, Гэй, милая, скажи своему престарелому ухажеру, что тебе все-таки не нужен утешительный приз, и начни все с Ноэлем заново.

Нэн действительно умела быть язвой, когда хотела этого. Однако Гэй почему-то перестала ненавидеть ее так сильно, как раньше. Она не чувствовала к ней ничего, кроме равнодушия. Она смотрела на нее холодным, оценивающим взглядом, как будто видела впервые. Пустое, эгоистичное создание, которое всегда нужно было развлекать, как ребенка. Девушка, говорившая «черт», потому что думала этим шокировать членов старого, благопристойного клана. Девушка, считавшая, что делает что-то чрезвычайно умное, когда на публике пудрит носик, словно кошка, небрежно умывающаяся на глазах тысяч людей. Девушка, прикидывавшаяся утонченной перед своими деревенскими кузинами, хотя на самом деле она куда провинциальнее их, ведь она ничего не знает о настоящей жизни, настоящей любви, каких бы то ни было настоящих чувствах. Глядя на нее, Гэй не понимала, как вообще могла ненавидеть эту девушку, даже завидовать ей. Не стоит тратить на нее ненависть. Наконец Гэй заговорила. Она встала и равнодушно посмотрела на Нэн. В ее тихом голосе сквозило презрение.

– Наверное, ты пришла сделать мне больно, Нэн. У тебя ничего не вышло. Ты больше никогда не сумеешь причинить мне боль. Эту силу ты потеряла. Думаю, мне тебя даже немного жаль. Ты всегда все брала себе, Нэн. Всю жизнь забирала все, что заблагорассудится. Но ты не умеешь отдавать – потому что тебе нечего отдать. У тебя нет ни любви, ни правды, ни понимания, ни доброты, ни преданности. Ты только отбираешь и ничего не даешь взамен, и это сделало тебя очень бедной. Настолько бедной, что никто тебе не позавидует.

Нэн пожала плечами.

– Не надо оваций, – сказала она.

Но триумфальное настроение покинуло ее. Она ушла с чувством неловкости, словно Гэй одержала над ней верх.

Оставшись одна, Гэй снова села у окна. Все как будто переменилось. Как жаль. Ее охватило волнение. До прихода Нэн она была довольна, даже счастлива. Думала о новом доме, который строил для них Роджер.

– Я хочу построить дом для тебя, – сказал он, глядя ей в глаза так, словно взгляд был поцелуем. – Дом, в который я смогу вернуться, когда устану, на небольшом холме, чтобы у нас был красивый вид. Не как Лесная Паутина – она слишком высоко над всем остальным миром. Дом, где ты, Гэй, могла бы встречать меня.

Они все планировали вместе. Клан засыпал их советами, но они не стали ни к кому прислушиваться. Одно окно должно выходить на море, а другое – на сонные холмы за гаванью. А еще изящное окошечко в крыше.

Сквозь двери столовой откроется вид на самое сердце цветущего яблоневого сада, на обилие белой пены цветов на фоне голубого неба, а за ужином они будут наблюдать восход луны. С одной стороны дома – рощица прохладных белых берез. Позади – ель, где поселятся маленькие бурые совы. Все это вызывало у Гэй всепоглощающий интерес. У нее будет ванная комната в лиловых и бледно-желтых тонах. А в оконных ящиках зацветут настурции, петунии и цимбалярии. Она размышляла о красивом столовом белье, чудесных чайных чашечках. Свадьбу назначили на конец октября. Клан вел себя превосходно, хотя Гэй знала, о чем судачат у нее за спиной.