Люси Монтгомери – Лазоревый замок (страница 29)
Виднелось и множество других островов, но все они были достаточно далеко, чтобы им докучали соседи. К западу простиралась небольшая группа островков, которые они называли Островами Блаженных, в лучах восходящего солнца казавшихся россыпью изумрудов, а на закате – гроздью аметистов. Из-за размера они не подходили для построек, но по всему озеру распускались огни с других островов, а по берегам здесь разводили костры, струящиеся вверх к тенистым лесам и отбрасывавшие на воду огромные, кроваво-красные полосы. Чарующе звучала музыка то с одной, то с другой лодки – или с веранды большого дома миллионера, жившего на самом большом острове.
– Ты бы хотела жить в таком доме, Луна? – однажды спросил Барни. Он начал называть её Луной, и ей это очень нравилось.
– Нет, – отозвалась Вэланси, которая некогда мечтала о замке в горах, в десять раз превосходившем размерами «коттедж» миллионера, теперь сочувствовала несчастным обитателям дворцов. – Нет. Он слишком изысканный. Мне пришлось бы повсюду таскать его за собой. На спине, как улитке. Он владел бы мной – и душой, и телом. Мне нравятся дома, которые можно полюбить, обнять и приручить. Прямо как наш. Я не завидую Гамильтону Госсарду и его «лучшей летней резиденции в Канаде». Она великолепная, но совсем не похожа на мой Лазоревый замок.
Каждый вечер они видели, как вдали по полям проносится поезд. Вэланси нравилось смотреть на мелькающие окна и представлять, кто там едет, какие надежды и страхи он с собой везёт. Ещё она любила воображать, как они с Барни посещают танцы и званые ужины в островных домах, хотя на самом деле ей не хотелось туда идти. Они лишь раз появились на балу-маскараде в павильоне одного отеля на берегу озера, где провели чудесный вечер, но ускользнули на каноэ в Лазоревый замок ещё до снятия масок.
– Мне понравилось… но я не хотела бы попасть туда снова, – заметила Вэланси.
Барни часы напролёт проводил в чулане Синей Бороды. Вэланси никогда не заглядывала внутрь. Судя по запаху, он проводил эксперименты… или подделывал деньги. Ей казалось, что процесс подделки денег должен сопровождаться характерным запахом. Но она не терзала себя мыслями об этом. Вэланси не интересовали скелеты в шкафах Барни. Его прошлое и будущее её не касались. Только восхитительное настоящее. Остальное не имело значения.
Однажды он уехал на двое суток. Он спросил, не боится ли Вэланси оставаться одна, и та ответила, что не боится. Барни не рассказывал, где был. Она не боялась остаться одна, но чувствовала себя страшно одиноко. Казалось, она не слышала мелодии слаще, чем раздавшееся со стороны леса громыхание Леди Джейн, когда он вернулся. И его сигнальный свист с берега. Она сбежала вниз к причалу встретить его – прильнуть к нему, погрузиться в его жаркие объятия; они
– Соскучилась, Луна?
– Как будто прошла тысяча лет с тех пор, как ты уехал, – призналась Вэланси.
– Я больше тебя не оставлю.
– Нет-нет, – запротестовала Вэланси, – оставляй, если захочешь. Я не вынесу мысли о том, что ты хотел уехать, но остался из-за меня. Чувствуй себя совершенно свободным.
Барни рассмеялся – с налётом цинизма.
– Нет такой вещи, как свобода, – проговорил он. – Только разные виды пут. И их относительность.
– Какой поэт говорил или писал: «Кто на тюрьму себя обрёк, тот вовсе не в тюрьме»?[33] – мечтательно спросила Вэланси, прижимаясь к его руке, пока они поднимались по каменистым ступеням.
– Ты права, – отозвался Барни. – Единственная свобода, на которую остаётся рассчитывать – свобода выбирать собственную тюрьму. Но, Луна, – он остановился в дверях Лазоревого замка и оглядел всё вокруг: прекрасное озеро, обширные, тенистые леса, костры, мерцающие огоньки, – Луна, я рад снова быть дома. Когда я возвращался через лес и увидел огни собственного дома, горящие под старыми соснами… чего не видел прежде – о, моя девочка, как я был рад… рад!
Несмотря на доктрину Барни о путах, Вэланси считала, что они восхитительно свободны. Как чудесно ночью сидеть и смотреть на луну, если захочется. Опаздывать на обед – ей, которую всегда так строго бранила за минутное опоздание мать и корила кузина Стиклз. Сидеть за столом столько, сколько хочется. Оставлять хлебные корки. Вовсе не приходить домой поесть. Сидеть на нагретом солнцем камне и купать ноги в горячем песке. Сидеть без дела в прекрасной тишине. В общем, совершать любые глупости, какие только придут в голову. Если это не свобода, что же тогда?
Глава 30
Но не все дни они проводили на острове. Половина проходила в путешествиях по зачарованным землям Маскоки. Барни знал леса как свои пять пальцев и учил Вэланси их преданиям и обычаям. Он всегда мог найти тропу и пристанище застенчивого лесного народца. Вэланси научилась различать птиц и подражать их пению – пусть и не так хорошо, как Барни. Подружилась со всеми деревьями. И научилась грести не хуже, чем он.
Иногда они брали еду с собой и отправлялись за ягодами – клубникой и черникой. До чего хороши были кусты черники – изысканная зелень неспелых ягод, розовый и алый глянец поспевающих и туманная голубизна зрелых! Вэланси впервые познала истинный вкус клубники во всём его совершенстве. На берегах Мистависа раскинулась залитая солнцем лощина, вдоль которой с одной стороны росли белые берёзы, а с другой – неподвижные ряды молодых елей. Длинная трава у корней берёз, причёсанная ветрами, стояла влажная от утренней росы до самого полудня. Здесь они находили ягоды, сделавшие бы честь пирам Лукулла [34] – великолепную божественную сладость, свисающую с длинных розоватых стеблей. Они поднимали их и ели свежими и нетронутыми прямо со стеблей, каждую со своим особым вкусом, вобравшую в себя все лесные ароматы. Но стоило Вэланси принести любые из этих ягод домой, как этот неуловимый аромат исчезал, и они становились самыми обыкновенными ягодами, все ещё очень хорошими, но совсем не теми, которые она ела под берёзами, пока кончики её пальцев не становились такими же розовыми, как веки Авроры.
Или они отправлялись за водяными лилиями. Барни знал, в каких заливах и бухтах их искать. Как хорошел Лазоревый замок, когда она заполняла каждый уголок этими изящными букетами! Если не водяные лилии, то лобелии с болот Мистависа, свежие и яркие, горящие как всполохи пламени.
Порой они ловили форель в безымянных речушках или потайных ручьях, на берегах которых наяды, должно быть, подставляли солнцу бледные, влажные плечи. Тогда они не брали с собой ничего, кроме сырого картофеля и соли. Они пекли картошку на костре, и Барни показал Вэланси, как готовить форель, завернув её в листья, обложив землёй и сунув в горячие угли. Не могло быть обедов вкуснее. В Вэланси проснулся такой аппетит, что не приходилось удивляться её поправившейся фигуре.
Или они просто бродили по лесу, который всегда словно находился в ожидании чуда. Так, по крайней мере, казалось Вэланси. В следующей лощине… за следующим холмом… оно случится.
– Мы не знаем, куда идём, но разве не весело просто идти? – говорил Барни.
Несколько раз ночь заставала их слишком далеко от Лазоревого замка. Но Барни устраивал ароматную постель из папоротника и пихтовых ветвей, и они засыпали без сновидений, под потолком из старых елей и повисшего на них мха, пока лунный свет и бормотание сосен не сплетались над ними настолько, что различия между светом и звуком растворялись.
Конечно, бывали и дождливые дни, когда Маскока пропитывалась влагой. Дни, когда морось скользила по Миставису бледным призраком дождя, но они не собирались из-за неё сидеть дома. Лишь, когда лило как из ведра, им приходилось остаться. Барни запирался в чулане Синей Бороды, а Вэланси читала или предавалась мечтам на покрывале из волчьих шкур, пока рядом мурлыкала Удача и недоверчиво косился со своего причудливого стула Банджо. Воскресными вечерами они доплывали на лодке до другого берега и шли через лес в церковь свободных методистов. Неподобающе радостные воскресенья. В прежние времена Вэланси воскресенья не любила.
И всегда – в воскресенье и в любой другой день недели – она была с Барни. Остальное не имело значения. Он составлял чудесную компанию. Понимающий, весёлый, такой… такой Барни! Это приводило всё в гармонию.
Вэланси сняла часть денег со своего счёта и потратила их на красивую одежду. Купила шифоновое платье и надевала его к ужину – дымчато-голубое с серебристыми вкраплениями. Именно после этого Барни стал называть её Луной.
– В этом платье ты похожа на лунный свет и синие сумерки. Мне нравится. Вы подходите друг другу. Ты не совсем красавица, но в тебе есть обворожительные черты. Глаза. Родинка для поцелуев между ключицами. Кисти и щиколотки, как у аристократки. У тебя хорошенькая головка. И ты просто сводишь с ума, когда смотришь через плечо – особенно в сумерках или при лунном свете. Эльфийка. Лесной дух. Ты принадлежишь лесам, Луна… вам нельзя разлучаться. Несмотря на семью, в тебе есть что-то таинственное и неукротимое. И у тебя такой милый, нежный, гортанный, летний голос. Чудесный голос для объяснений в любви.