Люси Монтгомери – Лазоревый замок (страница 31)
– Тогда послушай сейчас, – не сдавалась Вэланси. Она заставила его стоять смирно, пока цитировала вслух:
«Редкий художник – старая матушка-природа, трудящаяся „во имя удовольствия“, а не ради бестолкового хвастовства. Сегодня пихтовые леса – симфония зелёного и серого, такая неуловимая, что сложно сказать, где заканчивается один оттенок и начинается другой. Серые стволы, зелёные ветви, серо-зелёный мох на белой, отмеченной серыми тенями земле. И всё же старая цыганка не любит однообразия. Она хочет быть яркой. Посмотрите-ка. Сломанная сухая еловая ветка чудесного красновато-коричневого цвета, покачивающаяся среди моховых бород».
– Господи, ты что, выучиваешь все его книги наизусть? – с отвращением спросил Барни, когда они двинулись вперёд.
– Они спасали меня последние пять лет, – отозвалась Вэланси. – Ах, Барни, взгляни на этот изящный узор снега в трещинах старого вяза.
Выйдя к реке, они сменили снегоступы на коньки и заскользили домой. Как ни странно, Вэланси научилась кататься на коньках ещё в детстве, на пруду за дирвудской школой. У неё никогда не было собственных коньков, но некоторые девочки одалживали ей свои, и у неё обнаружилось нечто вроде природного дара. Дядя Бенджамин однажды пообещал подарить ей коньки к Рождеству, но вместо этого принёс пару резиновых сапог. Повзрослев, она ни разу не вставала на коньки, но прежнее мастерство быстро вернулось, и они с Барни проводили чудесные часы, скользя по белоснежным озёрам, мимо тёмных островов с безмолвными летними коттеджами. Сегодня они быстрее ветра мчались по Миставису, в приятном возбуждении, от которого у Вэланси в белом берете раскраснелись щеки. А в конце их ждал дорогой домик на поросшем соснами острове и шапкой снега на крыше, мерцающий в лунном свете. Его окна озорно поблескивали в случайных отблесках.
– Прямо как с открытки, – заметил Барни.
Рождество они провели чудесно. Никакой спешки. Никакой суматохи. Никаких суетливых попыток свести концы с концами. Никаких отчаянных стараний вспомнить, не дарила ли она тот же подарок тому же человеку два года назад… никаких толп, в последнюю минуту кинувшихся за покупками… никаких утомительных семейных «воссоединений», где она сидела бы молчаливая, ничего не значащая… никаких «нервных» приступов. Они украсили Лазоревый замок сосновыми ветвями, а Вэланси сделала очаровательные блестящие звездочки и развесила их среди зелёной хвои. Она приготовила ужин, которому Барни отдал должное, пока Удача и Банджо обгладывали косточки.
– Страна, которая может произвести на свет такого гуся, великая страна, – торжественно провозгласила Вэланси. – Да здравствует Канада!
И они выпили во имя Британии бутылку одуванчикового вина, подаренного кузиной Джорджианой вместе с покрывалом.
– Никогда не знаешь, – торжественно сказала кузина Джорджиана, – когда понадобится немножко взбодриться.
Барни спросил, что бы Вэланси хотела получить в подарок на Рождество.
– Что-нибудь легкомысленное и необязательное, – отозвалась Вэланси, получившая на прошлое Рождество пару галош, а на позапрошлое – две шерстяные нижние рубашки с длинными рукавами. И так было всегда.
К её восторгу, Барни подарил ей жемчужное ожерелье. Вэланси всю свою жизнь мечтала о нитке молочно-белых жемчужин, похожих на застывший лунный свет. И оно было таким красивым. Её смущало только то, что жемчужины казались слишком хорошими. Стоили, должно быть, целое состояние – по крайней мере, пятнадцать долларов. Мог ли Барни это себе позволить? Она ничего не знала о его материальном положении. Но запретила покупать для неё одежду – на оставшееся время ей этого добра хватит, как она ему сообщила. На каминной полке стояла круглая чёрная банка, куда Барни клал деньги на домашние расходы – всегда достаточную сумму. Банка никогда не пустела, хотя Вэланси никогда не заставала его за пополнением. Конечно, он не богат, и это ожерелье… но Вэланси отмахнулась от беспокойных мыслей. Она будет носить его с удовольствием. Это её первая красивая вещь.
Глава 32
Новый год. Старый, потрёпанный календарь, отживший свой век, сняли. На его месте появился новый. Январь запомнился им снегопадами. Снег шёл три недели подряд. Ртуть в термометре упала вниз, далеко за нулевую отметку, и там и осталась. Зато, как довольно отмечали Барни и Вэланси – никаких комаров. А рёв и треск камина заглушал вой северного ветра. Удача и Банджо растолстели и отрастили великолепные шкуры из пушистого, шелковистого меха. Так и Сяк улетели.
– Они вернутся весной, – пообещал Барни.
Но дни не стали однообразными. Иногда они устраивали маленькие домашние стычки, которые никогда не перерастали в ссоры. Время от времени заглядывал Ревущий Эйбел – на вечер, а то и на целый день, – в покрытой снегом старой шотландской шапке, с заиндевевшей длинной рыжей бородой. Обычно он приносил с собой скрипку и играл им ко всеобщему удовольствию, которое не затрагивало одного Банджо: на того находило временное помешательство, и он искал укрытие под кроватью Вэланси. В другой раз Эйбел и Барни разговаривали, а Вэланси занималась приготовлением домашних конфет; или мужчины молча курили, подобно Теннисону и Карлейлю [39], пока Лазоревый замок не пропитывался сигаретным дымом настолько, что Вэланси приходилось выбегать на свежий воздух. Иногда они ночь напролёт молча и яростно играли в шашки. Иногда ели красновато-коричневые яблоки, которые приносил Эйбел, в то время как отсчитывали минуты забавные старинные часы.
– Тарелка яблок, камин и отличная книга – почти что рай [40], – торжественно проговорил Барни. – Улицы, вымощенные золотом, могут быть у каждого. Давай-ка ещё разок Кармена![41]
Теперь Стирлингам легче верилось, что Вэланси мертва. Даже туманные слухи о её появлениях в Порте их не волновали, хотя Барни и Вэланси время от времени ездили туда на коньках в кино и бесстыдно ели хот-доги в ларьке на углу. По всей видимости, никто из Стирлингов больше не вспоминал о ней – кроме кузины Джорджианы, которая не могла уснуть, думая о бедняжке Досс. Хватает ли ей еды? Хорошо ли с ней обращается это страшное чудище? Тепло ли ей ночью?
Вэланси было тепло. Она просыпалась и молча наслаждалась уютными зимними ночами на маленьком островке, окружённом замёрзшим озером. Ночи прошлых зим казались бесконечно долгими и холодными. Вэланси ненавидела просыпаться и думать о бесцветности и пустоте прошедшего дня и бесцветности и пустоте наступающего. Теперь она готова была счесть потерянной ночь, когда не просыпалась на полчаса и не лежала, счастливая, слушая мерное дыхание Барни. Из сумрака ей сквозь открытую дверь подмигивали тлеющие головёшки. Было приятно чувствовать, как Удача запрыгивает в темноте на кровать и, мурлыча, уютно устраивается в ногах; а Банджо сурово сидел в одиночестве, как задумчивый демон. В такие минуты в нём не оставалось ничего земного, но Вэланси любила эту сверхъестественность.
Одна сторона кровати примыкала к окну. В крошечной комнатке для неё не нашлось другого места. Лёжа, Вэланси могла смотреть из окна и сквозь разлапистые сосновые ветви, касавшиеся стекла, видеть Миставис – белый и блестящий, как мостовая из жемчугов, или тёмный и жуткий в бурю. Порой сосновые ветки с дружеским приветствием стучались в стёкла. Она слышала тихий шипящий шёпот снега у самого уха. Иногда казалось, что весь мир снаружи погрузился в царство тишины; затем наступали ночи, когда ветер величественно шумел в соснах, звёздные ночи, когда он чу́дно и радостно свистел вокруг Лазоревого замка; задумчивые ночи перед бурей, когда он крался у самой кромки озера с низким, стонущим плачем, полным загадок и размышлений. Вэланси потратила множество часов, отлично подходящих для сна, на это восхитительное созерцание. Утром она могла отоспаться вдоволь. Никто не возражал. Барни собственноручно готовил завтрак, состоящий из яиц и бекона, а потом до обеда запирался в чулане Синей Бороды. Затем наступали вечера чтения и бесед. Они обсуждали всё в этом мире и ещё некоторое – в других мирах. И смеялись над шутками друг друга, пока по Лазоревому замку не прокатывалось эхо.
– Какой же у тебя красивый смех, – однажды сказал Барни. – Мне хочется смеяться, когда я его слышу. В нём есть что-то такое, будто бы раньше было много забавных вещей, но ты его сдерживала. Ты смеялась так до того, как оказалась в Мистависе, Луна?
– Честно говоря, я вообще не смеялась. Только глупо хихикала, когда казалось, что от меня этого ждут. Но теперь смех появляется сам собой.
Вэланси не раз замечала, что и Барни стал смеяться гораздо чаще, чем прежде, его смех изменился. Стал искренним. В нём больше не звучала та циничная нотка. Может ли человек, на чьей совести лежит преступление, вот так смеяться? И всё же он