Люси Монтгомери – Лазоревый замок (страница 32)
Той зимой случилась лишь одна несчастливая ночь. Уже в последних числах марта, когда снег почти сошёл, а Так и Сяк вернулись на свое законное место. После обеда Барни отправился на длинную лесную прогулку, сообщив, что при благоприятном раскладе вернётся к наступлению темноты. Почти сразу после его ухода началась метель. Ветер усиливался, и вскоре Миставис захватила одна из самых страшных зимних бурь. Она разрывала озеро и обрушивалась на маленький домик. Тёмный, злобный лес скалился на Вэланси: угроза сквозила в шелесте ветвей, в мрачном унынии скользящего в них ветра, ужас – в грохоте их сердец. Деревья на острове сжались от страха. Вэланси провела ту ночь, свернувшись калачиком на ковре возле камина, уронив голову на руки, когда не всматривалась понапрасну в эркерное окно, пытаясь разглядеть сквозь бешеный шквал ветра и снега то, что ещё недавно было голубизной Мистависа. Где же Барни? Потерялся на безжалостных озёрах? В изнеможении тонет среди обманчивых дорог нехоженых лесов? Вэланси пережила сотню смертей той ночью, заплатив сполна за своё счастье в Лазоревом замке. К утру буря утихла и горизонт расчистился; солнце восхитительным сиянием озаряло Миставис; к полудню Барни вернулся. Вэланси увидела его сквозь эркерное окно, он выходил из леса, тонкого и тёмного на фоне сияющего белого мира. Она не побежала ему навстречу. Что-то случилось с её ногами, и она упала на табуретку Банджо. К счастью, тот успел вовремя отпрыгнуть, топорща усы от негодования. Барни застал её там, она сидела, уронив лицо в ладони.
– Барни, я думала, ты погиб, – прошептала она.
Барни присвистнул.
– После двух лет в Клондайке, думаешь, меня погубит такая детская буря? Я провёл ночь в старой лесной лачуге. Холодновато, но достаточно уютно. Гусёнок! У тебя глаза – как дырки в прожжённом одеяле. Ты что, всю ночь сидела и переживала о таком бывалом лесном жителе, как я?
– Да, – ответила Вэланси. – Как иначе. Буря казалась такой свирепой. Кто угодно мог в ней потеряться. Когда… я увидела… как ты подходишь к дому… там… со мной что-то случилось. Не знаю что. Как будто я умерла и снова воскресла. Не могу описать по-другому.
Глава 33
Весна. Миставис стоял тёмный и мрачный неделю или две, а потом снова зажёгся сапфирами и бирюзой, сиренью и розами, смеясь сквозь эркерное окно, лаская аметистовые островки, колыхаясь под струями нежных, точно шёлк, ветров. Лягушки, малёнькие зеленые волшебницы прудов, болот и заводей, пели повсюду в долгих сумерках и до самой ночи; острова казались волшебными в зелёной дымке. Красота эфемерных диких деревьев в ранней листве; похожая на иней прелесть новой поросли на можжевельнике; принарядившийся лес с его весенними цветами, утончёнными, одухотворенными, родственными душе дикой природы; красный туман клёнов; ивы, украшенные блестящими серебристыми сережками; вновь зацветшие все забытые фиалки Мистависа; заманчивые апрельские луны.
– Только представь, сколько тысяч вёсен начиналось на Мистависе – и все прекрасные, – проговорила Вэланси. – Ах, Барни, посмотри на эту дикую сливу! Я хочу… я должна процитировать Джона Фостера. Есть отрывок в одной из его книг – я перечитала его тысячу раз. Наверное, он писал его перед таким же деревом, как это:
«Взгляните на молодую дикую сливу, которая по обычаю давно забытых времён украсила себя тонкой кружевной вуалью. Должно быть, её соткали пальцы лесных эльфов, потому что на земном станке никогда не совершить подобного. Клянусь, это дерево осознаёт свою красоту. Оно расцветает прямо на глазах – как будто его красота не самая эфемерная вещь в лесу, а самая избыточная: сегодня она есть, а завтра нет. Любой южный ветерок, шелестящий в ветвях, унесёт с собой целый ливень тонких лепестков. Но какое это имеет значение? Сегодня она королева диких мест, а в лесах царит вечное „сегодня“».
– Тебе наверняка полегчало теперь, когда ты вывела это из своего организма, – бессердечно заметил Барни.
– А вот поляна одуванчиков, – продолжала ничуть не обескураженная Вэланси. – Хотя одуванчики не должны расти в лесу. У них нет никакого чувства такта. Они слишком радостные и самодовольные. Никакой загадочности и сдержанности настоящих лесных цветов.
– Короче говоря, в них нет таинственности, – добавил Барни. – Но погоди. Леса справляются даже с этими предсказуемыми одуванчиками. Совсем скоро вся назойливая желтизна и самодовольство сойдут и останутся туманные, призрачные шары, нависающие над длинной травой в полной гармонии с лесными традициями.
– Звучит очень по-джонфостерски, – поддразнила его Вэланси.
– Чем я заслужил такую пощёчину? – пожаловался Барни.
Одним из первых признаков весны стал ренессанс Леди Джейн. Барни ездил на ней по дорогам, на которые водители других машин даже не взглянули бы, и они проезжали по Дирвуду, забрызганные грязью до самых осей. Им повстречалось несколько Стирлингов, которые застонали, поняв, что с приходом весны везде будут натыкаться на бесстыжую парочку. Вэланси, бродя по дирвудским магазинам, встретила на улице дядю Бенджамина; но только пройдя два квартала, он осознал, что девушка в алом пальто, с раскрасневшимися на порывистом апрельском ветру щеками и каймой чёрных волос над смеющимися раскосыми глазами – Вэланси. Стоило ему это осознать, как он возмутился. Как она могла выглядеть так… так… молодо? Путь грешника тягостен. Должен быть. Соответствующим Писанию и приличиям. Но путь Вэланси не казался тяжёлым. Иначе она не выглядела бы так. Что-то не сходилось. Этого почти достаточно, чтобы разрушить представления о мире.
Барни и Вэланси задержались в Порте, так что через Дирвуд возвращались уже в темноте. Возле своего бывшего дома Вэланси охватило внезапное желание выйти из машины, она открыла калитку и осторожно подошла к окну гостиной. Там устало и угрюмо вязали мать с кузиной Стиклз. Как обычно, невыразительные и бесчувственные. Покажись они ей хоть чуточку более одинокими, Вэланси зашла бы. Но они не выглядели одиноко. Вэланси ни за что на свете не потревожила бы их.
Глава 34
Той весной у Вэланси случилось два особенно чудесных дня.
Однажды, прогуливаясь по лесу с охапкой ветвей арбутуса [43] и лап стелющихся елей в руках, она встретила человека, который мог быть только Алланом Тирни. Аллан Тирни славился портретами прекрасных женщин. Зимой он жил в Нью-Йорке, но ему принадлежал коттедж на северном краю Мистависа, куда он всегда возвращался, стоило льду сойти с озера. Он считался нелюдимым, эксцентричным мужчиной. Своим натурщицам он никогда не льстил. В этом не было никакой необходимости, ведь он рисовал только тех, кто в лести не нуждался. Портрет кисти Аллана Тирни служил лучшим подтверждением женской красоты. Вэланси столько слышала о нём, что не смогла удержаться, чтобы не бросить на него через плечо смущённый, любопытный взгляд.
Луч бледного весеннего солнца косо упал сквозь гигантскую сосну на её непокрытые чёрные волосы и раскосые глаза. Она надела светло-зелёный свитер, а в волосы вплела линнеи. Пушистый фонтан стелющейся ели переливался в её руках, окружая целиком. У Аллана Тирни загорелись глаза.
– Мне нанесли визит, – сообщил Барни на следующий день, когда Вэланси вернулась с очередной прогулки за цветами.
– Кто? – удивилась Вэланси, не слишком, впрочем, заинтересованная. Она начала наполнять корзину ветками арбутуса.
– Аллан Тирни. Он хочет нарисовать тебя, Луна.
– Меня! – Вэланси уронила и корзину, и арбутусы. – Ты смеёшься надо мной.
– Ничуть. Он за этим и приходил. Спросить разрешения нарисовать мою жену – как духа Маскоки или что-то вроде того.
– Но… но… – запнулась Вэланси, – Аллан Тирни рисует только… только…
– Красивых женщин, – закончил за неё Барни. – Признаю. Что и требовалось доказать, миссис Барни Снейт – красавица.
– Ерунда, – Вэланси нагнулась, чтобы собрать упавшие ветки. – Ты
– Аллан Тирни никогда не ошибается, – отозвался Барни. – Луна, ты забываешь, что существует множество видов красоты. В твоём воображении стоит броский образ Олив. О, я встречал её – она загляденье, но Аллану Тирни и в голову бы не пришло её нарисовать. Есть ужасное, но точное выражение – у нее всё лучшее выставлено напоказ. Но ты в глубине души уверена, что никто не может зваться красавицей, если не похож на Олив. К тому же ты помнишь своё лицо со времён, когда сквозь него ещё не светилась душа. Тирни сказал что-то о волне щёк, когда ты обернулась через плечо. Знаешь, я много раз говорил тебе, что этот твой жест сводит с ума. И он, похоже, помешался на твоих глазах. Если бы я не был более чем уверен, что это исключительно профессиональный интерес – он и впрямь угрюмый старый холостяк, – я бы заревновал.
– Но я не хочу, чтобы меня рисовали, – проговорила Вэланси. – Надеюсь, ты так ему и сказал.
– Я не мог этого сказать. Я же не знал, чего