Люси Монтгомери – Лазоревый замок (страница 28)

– Что… что, – потребовала тётя Веллингтон ответа у Вселенной, – нашло на нашу Вэланси? Вэланси!

Вселенная молчала, зато ответил дядя Джеймс.

– Сейчас ведь говорят о раздвоении личности? Я не разделяю многих новомодных идей, но тут, возможно, что-то есть. Объяснило бы её невообразимое поведение.

– Вэланси очень любит грибы, – вздохнула кузина Джорджиана. – Боюсь, она ненароком отравится поганками, живя там, в лесу.

– Есть вещи похуже смерти, – проговорил дядя Джеймс в полной уверенности, что этим заявлением совершил открытие.

– Ничто больше не будет прежним! – всхлипнула кузина Стиклз.

Вэланси, спеша по пыльной дороге к прохладному Миставису и своему сиреневому острову, совершенно забыла о них – как забыла и о том, что может упасть замертво, если будет слишком торопиться.

Глава 28

Пролетело лето. Семейство Стирлингов, за незначительным исключением в виде кузины Джорджианы, по молчаливому согласию последовало примеру дяди Джеймса и относилось к Вэланси как к мёртвой. Правда, Вэланси оказалась привидением с беспокойной привычкой к повторяющимся воскрешениям – они с Барни то и дело грохотали по Дирвуду и Порту на своей неописуемой машине. Вэланси с непокрытой головой и сверкающими от счастья глазами. Барни тоже с непокрытой головой и попыхивающий трубкой. Но гладко выбритый. Теперь всегда бритый, если кто-либо из них потрудился это заметить. У них даже хватало дерзости ходить за покупками в магазин дяди Бенджамина. Дважды дядя Бенджамин их проигнорировал. Разве Вэланси не принадлежит миру мёртвых? А Снейт никогда даже не существовал. Но на третий раз он назвал Барни негодяем, которого стоит повесить за то, что он увёл несчастную, слабовольную девушку от семьи и друзей.

Прямая бровь Барни поползла вверх.

– Я сделал её счастливой, – холодно заметил он, – а в своей семье она страдала. Вот и всё.

Дядя Бенджамин уставился на него. Ему никогда не приходило в голову, что женщин нужно или можно «делать счастливыми».

– Ты… ты щенок! – процедил он.

– Отчего же так банально? – дружелюбно осведомился Барни. – Кто угодно может назвать меня щенком. Почему не выдумать что-то достойное Стирлингов? К тому же я не щенок. Я в самом деле вполне зрелый пёс. Тридцати пяти лет, если вам угодно.

Дядя Бенджамин вовремя вспомнил, что Вэланси мертва, и отвернулся.

Вэланси была счастлива – целиком и полностью. Она словно поселилась в доме, полном жизни, и каждый день открывала новую, таинственную комнату. Её новый мир ничем не напоминал тот, что остался позади: здесь не было времени – его заполняла бессмертная молодость – и не существовало ни прошлого, ни будущего, одно только настоящее. И она поддалась его чарам.

В такую безусловную свободу до сих пор не верилось. Они могли делать, что вздумается. Никаких светских условностей [30]. Никаких традиций. Никаких родственников. С обеих сторон. «Мир, чу́дный мир, с любимыми вдали» [31], – как без тени стыда процитировал Барни.

Вэланси сходила домой и забрала подушки. А кузина Джорджиана подарила ей одно из своих знаменитых покрывал с самой искусной вышивкой.

– Для вашей комнаты для гостей, милая, – сказала она.

– Но у нас нет комнаты для гостей, – ответила Вэланси.

Кузина выглядела шокированной. Дом без комнаты для гостей казался ей ужасным.

– Но покрывало просто чудесное, – сказала Вэланси, целуя кузину, – и я так рада, что оно теперь у меня есть. Я застелю им нашу постель. Лоскутное покрывало Барни совсем истрепалось.

– Не представляю, как ты можешь довольствоваться жизнью на «отшибе», – вздохнула кузина Джорджиана. – Он же совершенно отрезан от мира.

– Довольствоваться! – рассмеялась Вэланси. Что толку пытаться объяснить? – Да, всё так, – согласилась она, – «отшиб» чудеснейшим образом совершенно отрезан от мира.

– Ты и правда счастлива, милая?

– Да, – заверила её Вэланси с радостным блеском в глазах.

– Брак – дело серьёзное, – вздохнула кузина Джорджиана.

– Если он длится долго, – согласилась Вэланси.

Кузина Джорджиана ничего не поняла. Но разволновалась так, что ночами не могла уснуть, думая, что же Вэланси имела в виду.

Вэланси души не чаяла в своем Лазоревом замке. Из всех трёх окон в гостиной открывался великолепный вид на прекрасный Миставис. Одно из окон – эркерное – Том Макмюррей, по словам Барни, забрал из маленькой, выставленной на продажу церкви на «отшибе». Оно выходило на запад, и когда его заливали закатные лучи, всё естество Вэланси склонялось в молитве, словно она находилась в великолепном соборе. В окно всегда заглядывала молодая луна, нижние ветви сосны покачивались у края и всю ночь виднелась мягкая, туманная гладь серебристого озера.

С противоположной стороны располагался каменный камин. Не жалкая газовая имитация, а настоящий очаг, в котором можно жечь настоящие поленья. На полу перед ним лежала большая медвежья шкура, а рядом примостился отвратительный диван из красного плюша времён Тома Макмюррея. Но серебристо-серые волчьи шкуры скрывали его неказистость, а подушки Вэланси придавали весёлый и уютный вид. В углу лениво тикали замечательные старинные напольные часы – лучший вид часов. Из тех, что не гонят минуты вперёд, но отсчитывают их со всей сознательностью. Это были самые забавные часы на свете. Широкие, грузные, с нарисованным на них круглым мужским лицом, у которого из носа торчат стрелки, а минуты окружают голову, точно нимб.

Здесь же стоял застеклённый шкаф с чучелами сов и головами оленей – тоже наследие Тома Макмюррея. Уютные стулья точно приглашали на них усесться. Приземистый табурет с подушкой принадлежал исключительно Банджо. Если кто-либо имел наглость занять его, Банджо сверлил нарушителя топазовыми, обведёнными чёрной полосой глазами до тех пор, пока тот не вставал. У Банджо была очаровательная привычка свешиваться через край табурета в попытках поймать свой хвост. И он приходил в ярость от их тщетности. Назло кусал хвост, когда всё-таки ловил его. Со злобой выл от боли. Барни и Вэланси смеялись над ним до упаду. Удачу они обожали. Обоим она казалась милой, они были ею почти что одержимы.

Часть стены занимали грубые самодельные полки, заполненные книгами, а между двумя боковыми окнами висело старинное зеркало с потускневшей позолотой и пухлыми купидонами, резвящимися на раме. Зеркало, считала Вэланси, было тем самым мифическим зеркалом, в которое однажды посмотрелась Венера и с тех пор оно отражало всех женщин красивыми. Вэланси казалось, что в нём она выглядит почти хорошенькой. Возможно, потому что она коротко подстриглась.

Это случилось до прихода моды на короткие стрижки и считалось неслыханной дикостью – если только вы не болели тифом. Когда об этом услышала миссис Фредерик, она оказалась в шаге от того, чтобы вычеркнуть имя Вэланси из семейной Библии. Барни состриг ей волосы по шею и обрезал короткую чёрную чёлку, спадающую на лоб. Это придало её маленькому угловатому личику выразительность и серьёзность, которых не было прежде. Вэланси перестал раздражать даже её нос. Глаза засияли, а бледная кожа приобрела кремовый оттенок. Старая семейная шутка стала правдой – Вэланси поправилась… по крайней мере, она больше не была такой худосочной. Возможно, её нельзя было назвать красавицей, но такая внешность подходила лесу как нельзя лучше – эльфийская… дразнящая… завораживающая. Сердце почти не тревожило её. Подступающий приступ обычно удавалось предотвратить с помощью лекарства, прописанного доктором Трентом. Единственный скверный приступ настиг её ночью, когда лекарство закончилось. И он был действительно скверным. Тогда Вэланси остро осознала, что смерть в самом деле готова наброситься на неё в любой момент.

Глава 29

Вэланси не трудилась и не пряла [32]. Работы в самом деле почти не было. Она готовила на керосиновой плите, тщательно и с упоением исполняя маленькие домашние ритуалы, а ели они на открытой веранде, почти нависавшей над озером. Перед ними простирался Миставис, похожий на старинную сказку. А напротив сидел Барни, улыбавшийся своей кривой, загадочной улыбкой.

– Старый Том знал, где селился! – восторженно говорил он.

Из всех приёмов пищи Вэланси предпочитала ужины. Вокруг тихо смеялся ветер, а царственные и призрачные краски Мистависа под сменяющимися облаками не поддавались описанию. И тени. Они прятались в соснах, пока ветер не вытряхивал их и не гонялся за ними по всему Миставису. Днём они ложились вдоль берега, скроенные папоротниками и дикими цветами. Они крались вдоль мыса в лучах заката, пока сумерки не сплетали их в одну огромную тёмную паутину.

Коты с их мудрыми, невинными мордочками сидели на перилах веранды, поедая лакомые кусочки, которые бросал Барни. И до чего же вкусно! Вэланси, среди всей романтики Мистависа, не забывала, что у мужчин есть желудки. Барни не уставал восхищаться её кулинарным искусством.

– Всё-таки, – признался он, – в сытных обедах что-то есть. Раньше я разом варил несколько дюжин яиц и съедал парочку, когда хотел перекусить – иногда с кусочком бекона и кружкой чая.

Вэланси наливала чай из древнего побитого оловянного чайничка Барни. У них даже не было сервиза – только разномастная надколотая посуда Барни и прелестный пузатый кувшин бирюзового цвета.

После еды они разговаривали часами – или сидели, не произнося ни слова ни на одном из языков. Барни попыхивал трубкой, а Вэланси беззаботно наслаждалась мечтами, глядя на далёкие холмы за Мистависом, где на фоне заката вырисовывались верхушки елей. Лунный свет исподволь заливал Миставис серебром. Тёмными силуэтами проносились летучие мыши, оттенённые бледным, золотистым закатным небом. Небольшой водопад, спускавшийся с высокого берега неподалёку, по какой-то прихоти лесных богов становился похожим на прекрасную женщину, манящую сквозь пряные, благоухающие вечнозелёные деревья. С другого берега раздавались дьявольские смешки Леандра. Как чудесно было сидеть здесь, ничего не делая в прекрасной тишине, пока по другую сторону стола дымил трубкой Барни!