Люси Монтгомери – Лазоревый замок (страница 15)

Вэланси сидела на ступеньках, открытая не по-июньски холодному ветру, заставлявшему тётю Изабель жаловаться на изменения климата. Ей было всё равно, простудится ли она. Так восхитительно сидеть в этом холодном, прекрасном, благоуханном мире и чувствовать себя свободной. Она поглубже вдохнула чистого, чу́дного воздуха и вытянула руки навстречу ветру, позволив ему трепать себе волосы под рассказы Ревущего Эйбела о своих бедах – в промежутках между стуком молотка и весёлыми шотландскими песенками, которые он радостно напевал. Вэланси нравилось его слушать. Каждый такт его песни звучал правдиво до последней ноты.

Старый Эйбел Гэй, несмотря на семидесятилетний возраст, всё ещё был величественно красив. Его потрясающих размеров борода, спадающая на голубую фланелевую рубашку, оставалась огненно-рыжей (копна волос уже стала белой как снег), а глаза сохранили юношеские блеск и синеву. Огромные, светло-рыжие брови больше напоминали усы. Возможно, именно поэтому он всегда так тщательно сбривал щетину над верхней губой. У него были красные щёки, а вот нос, вопреки ожиданиям, красным не был. Тонкий, прямой, с горбинкой – нос, которому позавидовал бы даже самый благородный римлянин. Ростом почти шесть футов [20], широкоплечий, худощавый. В молодости он был тем ещё дамским угодником: считал всех женщин слишком притягательными, чтобы связать себя лишь с одной. Его жизнь развернулась бурной панорамой безумств, приключений, доблести, удач и несчастий. Он женился только к сорока пяти – на хорошенькой девчушке, которую его образ жизни за пару лет свёл в могилу. Эйбел напился на её похоронах и, пока ненавистный ему пастор пытался молиться, требовал, чтобы прочли пятьдесят пятую главу из книги пророка Исайи – Эйбел помнил наизусть почти всю Библию и Псалмы. С тех пор всем в его доме начала заправлять неопрятная старая кузина: готовила еду и кое-как вела хозяйство. В такой неутешительной обстановке и выросла маленькая Сесилия Гэй.

Вэланси достаточно хорошо знала «Сисси Гэй» по школе, хотя та была на три года младше. После выпуска их пути разошлись, и они больше не виделись. Старый Эйбел считал себя пресвитерианином. Точнее, он настоял на том, чтобы пресвитерианский священник венчал его, крестил ребёнка и хоронил жену; а о пресвитерианской теологии он знал больше, чем большинство священников, что делало из него грозу в любых спорах. Но в церкви Ревущий Эйбел не появлялся. Каждый пресвитерианский священник, оказывавшийся в Дирвуде, пытался – хотя бы раз – приложить руку к перевоспитанию Ревущего Эйбела. Правда, в последнее время его оставили в покое. Преподобный Бентли жил в Дирвуде уже восемь лет, но не искал встречи с Ревущим Эйбелом после первых трёх месяцев своего служения в местной церкви. В тот период он навестил Ревущего Эйбела и застал его в теологической стадии опьянения, которая всегда следовала за сентиментально-меланхоличной и предшествовала ревуще-богохульной. Последней всегда оказывалась стадия речистых молитв, когда он временно и остро осознавал себя грешником в руках гневного Господа. Эйбел никогда не заходил дальше этой черты. Обычно он засыпал прямо на коленях и просыпался трезвым, но ни разу в жизни не «напивался до беспамятства». Он пояснил мистеру Бентли, что является исправным пресвитерианином и вполне уверен в своем выборе. И не знает за собой грехов, в которых стоило бы покаяться.

– Неужели за всю жизнь вы ни разу ни о чём не жалели?

Ревущий Эйбел почесал кустистую белую шевелюру и притворился, что размышляет.

– Скажем, да, – проговорил он наконец. – Я встречал женщин, которых мог поцеловать и не поцеловал. Вот уж о чём я никогда не перестану жалеть.

Преподобный Бентли тут же отправился домой.

Эйбел проследил, чтобы Сисси крестили как полагается – сам же он в это время был счастливо пьян. Он заставлял её регулярно посещать церковь и воскресную школу. В церкви о ней заботились, и она состояла в Союзе миссионеров, Женской гильдии и Миссионерском обществе молодых женщин. Она была честной, скромной, искренней и трудолюбивой. К Сисси Гэй все испытывали симпатию и сочувствие. Она обладала такой сдержанной, чувствительной, хрупкой и неуловимой красотой, которая быстро исчезает, если не поддерживается любовью и заботой. Но когда случилась катастрофа, ни симпатия, ни сочувствие не удержали окружающих от того, чтобы изорвать её в клочья, подобно голодным псам. Четырьмя годами ранее Сисси Гэй устроилась официанткой в маскокскую гостиницу. Осенью она вернулась домой другим человеком. Заперлась в четырех стенах и нигде не появлялась. Причина вскоре выяснилась, и разразился общественный скандал. Той зимой Сисси родила ребёнка. Никто не знал, от кого. Сисси не разжимала горестных губ, храня свою печальную тайну. А спросить Ревущего Эйбела никто не осмеливался. Слухи и домыслы возложили вину на Барни Снейта, потому что тщательное расследование среди других служанок в отеле обнаружило тот факт, что Сисси Гэй ни разу не видели «с ухажёром». Она «держалась сама по себе», сообщили они мстительно. «Слишком хороша для наших танцев. Зато теперь посмотрите!»

Ребёнок прожил всего год. После его смерти Сисси совсем угасла. Два года назад доктор Марш дал ей шесть месяцев – лёгкие были безнадёжно поражены. Но она по-прежнему жила. Никто не навещал её. Женщины отказывались заходить в дом Ревущего Эйбела. Преподобный Бентли однажды попытался войти, зная об отсутствии Эйбела, но старая мегера, скребущая кухонный пол, заявила, что Сисси никого не желает видеть. Кузина Эйбела умерла, и он поочередно нанимал двух или трёх экономок с сомнительной репутацией – единственных, кого получилось уговорить занять место в доме с умирающей от чахотки девушкой. Но последняя уволилась, и не осталось никого, кто бы ухаживал за Сисси и готовил для него. Это и стало предметом жалоб Эйбела – он покрывал «лицемеров» Дирвуда и окрестностей такими отборными, смачными ругательствами, что кузина Стиклз, случайно услышавшая их, проходя через холл, едва не лишилась чувств. Вэланси это слушает?

Вэланси не обращала внимания на сквернословие. Её занимала жуткая мысль, что несчастная, опозоренная Сисси Гэй лежит, совсем больная и беспомощная, в этом заброшенном старом доме по дороге в Миставис, и ни одна живая душа не утешит и не успокоит её. И это в так называемой христианской общине двадцатого с небольшим столетия от Рождества Христова!

– Вы хотите сказать, что Сисси сейчас совсем одна и никто за ней не присматривает – никто?

– О, она двигается понемногу, чтобы перекусить или поужинать, если ей захочется. Но не может работать. Это чер… ч… тяжело для мужчины: целый день вкалывать, не разгибая спины, приходить в ночи и стряпать еду. Иногда я жалею, что выставил старуху Рейчел Эдвардс.

Эйбел принялся живописно описывать Рейчел:

– Лицо у неё такое, как будто она износила сотню тел. И она хандрила. Пожалуйтесь мне ещё на раздражительность! Раздражительность рядом с хандрой не стояла. Она ползала медленнее черепахи и грязная, дья… д… грязная. Я не придираюсь – каждому полагается хлебнуть лиха – но она далековато зашла. Что, думаешь, я как-то увидел? Она наварила тыквенного джема и оставила банки открытыми на столе. Пёс запрыгнул на стол и попал лапой в одну из них. Что же она сделала? Вытащила его шелудивую лапу, а потом взяла и соскребла тыквенный джем обратно в банку! Закрутила крышку и поставила в кладовку. Я распахнул перед ней дверь и велел проваливать. Дамочка вышла, а я принялся швырять банки ей вдогонку, по две зараз. Думал, помру со смеху, глядя как старуха несётся, а за ней летят банки. Она повсюду раззвонила, что я чокнутый, так что ко мне теперь никто ни за какие деньги не сунется.

– Но кто-то же должен ухаживать за Сисси, – настаивала Вэланси, сосредоточившись на этой стороне дела. Ей было безразлично, будет ли кто-то готовить Ревущему Эйбелу. Её сердце болело за Сесилию Гэй.

– О, она ничего. Барни Снейт всегда заглядывает к нам по дороге и делает всё, что она попросит. Привозит апельсины, цветы и другие вещи. Вот вам пример настоящего христианина. А это сборище ханжей и сопляков из Святого Эндрюса нос от него воротит. Собаки попадут в рай прежде них. А их пастор – такой лощёный, будто его кошка вылизала.

– И в Святом Эндрюсе, и в Святом Джордже полным-полно хороших людей, которые позаботились бы о Сисси, если бы вы вели себя прилично, – сурово сказала Вэланси. – Они боятся даже близко подойти к вашему дому.

– Всё потому, что я несчастный старый пёс? Но я не кусаюсь – за всю жизнь ещё никого не покусал. Парочка неосторожно брошенных слов вряд ли повредит. И я не прошу никого приходить. Не хочу, чтобы вмешивались, разнюхивали тут всё. Мне всего-то нужна экономка. Если бы я каждое воскресенье брился и ходил в церковь, то от них отбоя бы не было. Считался бы уважаемым человеком. Но что толку ходить в церковь, если всё предопределено? Скажите-ка, мисс?

– Предопределено?

– Да. Никак в толк не возьму. Хотел бы я разобраться. Мне уже не нужны ни рай, ни ад. Только если перемешать их в равных пропорциях.

– Разве тогда не получится мир, где мы живём? – задумчиво спросила Вэланси, хотя её мысли продолжали витать вдали от теологии.