Люси Монтгомери – Лазоревый замок (страница 10)

Она ничуть не расстроилась бы, оставь они её дома. Семейные праздники наводили на неё смертельную скуку. Но Стирлинги отмечали всё и всегда. Это была давняя традиция. Даже миссис Фредерик устраивала званый ужин по случаю годовщины свадьбы, а кузина Стиклз приглашала друзей к обеду в свой день рождения. Вэланси терпеть не могла эти развлечения, потому что после них неделями приходилось считать каждую копейку и всячески изворачиваться, чтобы заплатить по счетам. Но попасть на серебряную свадьбу ей хотелось. Дядя Герберт расстроится, если она не придёт, а он ей даже нравился. Кроме того, она планировала посмотреть на родственников обновлённым взглядом. Это отличный шанс объявить им декларацию независимости, если подвернётся подходящий случай.

– Надень своё коричневое шёлковое платье, – велела миссис Стирлинг.

Как будто она могла надеть что-то ещё! У Вэланси было только одно нарядное платье – из табачно-коричневого шёлка, подаренное тётей Изабель. Тётя Изабель постановила, что Вэланси нельзя носить яркие цвета. Они ей не к лицу. Когда Вэланси была младше, ей позволяли носить белое, но потом по молчаливому согласию перестали. Она надела платье. Высокий воротничок, длинные рукава. Ей не довелось стать обладательницей платья с вырезом и рукавами по локоть, хотя даже в Дирвуде такие носили уже больше года. Зато она решила не укладывать волосы в стиле помпадур. Вместо этого скрутила их на затылке и взбила над ушами. Вэланси показалось, что ей идёт – только пучок получился совсем крошечным. Причёска возмутила миссис Фредерик, но она решила, что благоразумнее не заговаривать об этом в преддверии торжества. Важно, чтобы Вэланси по возможности оставалась в хорошем расположении духа до конца дня. Миссис Фредерик не осознавала, что она впервые думает об интересах дочери. Но прежде Вэланси никогда и не «чудила».

По дороге к дяде Герберту – миссис Фредерик и кузина Стиклз шли впереди, а Вэланси покорно семенила за ними – мимо проехал Ревущий Эйбел. Пьяный, как и всегда, хоть и не до стадии буйства. Но достаточно, чтобы вести себя чрезвычайно вежливо. Он приподнял клетчатую кепку на манер монарха, приветствующего подданных, и отвесил им глубокий поклон. Миссис Фредерик и кузина Стиклз не решились просто пройти мимо. Во всем Дирвуде лишь он один брался за любую срочную работу, так что ссориться с ним не стоило. Правда, в ответ они разве что едва склонили головы. Пусть знает своё место.

А вот Вэланси за их спинами сделала кое-что, чего они, к счастью, не увидели. Она радостно улыбнулась и помахала ему рукой. Почему нет? Ей всегда нравился этот старый безбожник. Весёлый, колоритный, бесстыдный негодник, он выделялся на фоне серой благопристойности Дирвуда и его обитателей, как огненно-красный флаг восстания и протеста. Недавно он глубокой ночью проехал по всему городу, громогласно выкрикивая ругательства и пустив лошадь бешеным галопом по чопорной Элм-стрит.

– Вопил и богохульствовал как дьявол, – с содроганием заметила кузина Стиклз за завтраком.

– Не понимаю, почему суд Господень до сих пор не настиг этого человека, – добавила миссис Фредерик с таким недовольством, как будто считала, что провидение медлит и нуждается в дружеском напоминании.

– Однажды утром его найдут мёртвым – свалится под копыта лошади, и она затопчет его насмерть, – заверила её кузина Стиклз.

Вэланси, конечно, ничего не сказала; но задумалась, были ли периодические приступы веселья Ревущего Эйбела его тщетным протестом против бедности, тяжести и монотонности существования. Она предавалась воображаемому веселью в Лазоревом замке. А у Ревущего Эйбела воображения не было. Его побеги из реальности неизбежно принимали материальную форму. Так что сегодня она помахала ему с неожиданно дружеским чувством, и Ревущий Эйбел, недостаточно пьяный, чтобы остаться к этому равнодушным, чуть не вывалился из седла от изумления.

Вскоре они добрались до Кленовой аллеи и дома дяди Герберта: большого, вычурного сооружения, приправленного бессмысленными эркерами и избыточными верандами. Дом всегда походил на глуповатого, зажиточного, самодовольного мужчину с бородавками по всему лицу.

– Такой дом, – мрачно произнесла Вэланси, – это настоящее кощунство.

Миссис Фредерик была потрясена до глубины души. Что-что сказала Вэланси? Это грубо? Или просто странно? Шляпу в гостевой комнате тётушки Альберты она снимала трясущимися руками. Миссис Стирлинг предприняла последнюю попытку предотвратить катастрофу. Она удержала Вэланси на лестничной площадке, пока кузина Стиклз спускалась вниз.

– Вспомни о том, что ты леди, – взмолилась она.

– О, если бы я только могла об этом забыть! – устало отозвалась Вэланси.

Миссис Фредерик почувствовала, что Провидение к ней несправедливо.

Глава 10

– Освяти эту трапезу и благослови нас на служение Тебе, – живо проговорил дядя Герберт.

Тётя Веллингтон нахмурилась. Молитвы Герберта всегда казались ей чересчур короткими и «легкомысленными». Настоящая молитва, по мнению тётушки Веллингтон, должна продолжаться не менее трёх минут и произноситься неземным голосом – чем-то между стоном и распевом. В качестве протеста она ещё долго держала голову опущенной, тогда как все остальные давно выпрямились. Когда она тоже выпрямилась, то поймала взгляд Вэланси. В этих странных раскосых глазах – «давно надо было догадаться, что с ней не всё в порядке, с такими-то глазами» – светились веселье и насмешка, как будто Вэланси смеялась над ней. Но это было немыслимо. И тётушка Веллингтон тут же прервала свои размышления.

Вэланси наслаждалась ужином. Никогда прежде она не испытывала наслаждения от «семейных собраний». На любых мероприятиях, как и в детских играх, она играла роль «запасной». Семья всегда считала её недалекой. У неё не было светских привычек. Она обыкновенно сбегала в Лазоревый замок от скуки семейных праздников, что придавало ей ещё более отсутствующий вид и закрепляло репутацию глупой и скучной девушки.

– Она совершенно не умеет вести себя в обществе, – раз и навсегда постановила тётя Веллингтон. Никто и представить себе не мог, что Вэланси глупеет в их присутствии только из-за страха. Но теперь она больше не боялась. Её душа освободилась от оков. Она вполне готова была высказаться, если представится случай. А пока она позволила себе думать так свободно, как никогда прежде. Это привело её в небывалый восторг, пока дядя Герберт резал индейку. В этот день дядя Герберт посмотрел на Вэланси новыми глазами. Как мужчина, он не догадался о новой причёске, но с удивлением отметил про себя, что Досс не такая уж дурнушка. Он положил ей дополнительный кусочек грудки.

– Какой цветок губителен для девичьей красы? – вопросил дядя Бенджамин в попытке завести разговор – «разрядить атмосферу», как он бы выразился.

Вэланси, в обязанности которой входило спросить: «Какой?», ничего не сказала. И никто больше ничего не сказал, так что дяде Бенджамину после выжидательной паузы пришлось самому ответить: «Сухоцвет». И он почувствовал, что шутка не удалась. Он возмущённо посмотрел на Вэланси, никогда прежде его не подводившую, но та, казалось, вовсе его не замечала. Она с любопытством изучала это унылое собрание здравомыслящих людей и весёлой улыбкой встречала их маленькие чудачества.

Так вот что за люди держали её в праведном страхе. Теперь она смотрела на них по-новому.

Крупная, расторопная, снисходительная и болтливая тётушка Милдред, которая считала себя самой умной женщиной в семье, своего мужа – едва ли не ангелом, а детей – свершившимся чудом. Разве не у её сына прорезались все зубки к одиннадцати месяцам? И разве она не могла дать лучший совет в любой ситуации – от жарки грибов до того, как правильно брать змею? Какая же она зануда! И какие у неё уродливые родинки на лице!

Кузина Глэдис всегда превозносила безвременно ушедшего сына и бесконечно ссорилась с оставшимся. Она страдала невритом – по крайней мере, так она его называла. Неврит перескакивал из одной части её тела в другую. Очень удобный неврит. Если её просили сходить туда, куда ей не хотелось, неврит оказывался в ногах. А если требовалось приложить мало-мальское умственное усилие, он мог запросто перебраться в голову. Невозможно думать с невритом в голове, милочка.

«Старая обманщица», – непочтительно подумала Вэланси.

Тётя Изабель. Вэланси пересчитала её подбородки. Тётя Изабель в семье слыла критиком. Её обычным занятием было разносить людей в пух и прах. Далеко не одна Вэланси её боялась. Все сходились во мнении, что у тёти Изабель жало вместо языка.

«Что же станет с вашим лицом, если вы вдруг улыбнётесь», – ничуть не краснея, размышляла Вэланси.

Вторая кузина, Сара Тейлор, с огромными, бледными, лишёнными выражения глазами, которая славилась лишь умением солить огурцы. Она так боялась показаться неуместной, что ни разу не сказала чего-то стоящего. Сара Тейлор была настолько благопристойной, что краснела при виде рекламы корсетов, и надела платье на свою копию статуи Венеры Милосской, тем самым придав последней «аппетитный вид».

Маленькая кузина Джорджиана. Не такое уж скверное создание. Но грозное – и чрезвычайно серьёзное. Она всегда выглядела выглаженной и накрахмаленной. И всегда боялась расслабиться. В своей тарелке она чувствовала себя только на похоронах. С покойниками всё предельно ясно. С ними уже ничего не случится. Но пока оставалась жизнь, оставался страх.