Люси Монтгомери – Джейн с Холма над Маяком (страница 28)

Благодаря тетушке Эм и папе она узнала многое из того, чего не знала раньше, но…

«Хотелось бы выслушать и маму тоже» – такова была последняя мысль Джейн перед тем, как она провалилась в сон.

Когда она проснулась, жемчужное рассветное сияние заливало холмы на востоке. И она поняла одну вещь, которой не понимала, засыпая. Папа не разлюбил маму. У Джейн по этому поводу не осталось никаких сомнений.

Папа все еще спал, а Джейн со Смешком тихонько спустились по приставной лестнице и выскользнули наружу. Кажется, мир никогда еще не видел столь же прекрасного рассвета. На старом выпасе царил совершенно несравненный покой, а на траве между елочками – днем они точно стали елочками, чем бы там ни были ночью – висели паутинки, сотканные феями на неведомом ткацком станке. Джейн умывалась росой, когда появился папа.

– В том, чтобы увидеть рассвет нового дня, суть любого приключения, Джейн. Что этот день нам готовит? Может, сегодня падет очередная империя… или родится человек, который откроет лекарство от рака. Может, сегодня напишут гениальное стихотворение…

– Или починят нашу машину, – напомнила Джейн.

Они прошли милю до какого-то домика и позвонили в автомастерскую. Еще до полудня машину удалось оживить.

– Полетим с ветерком, – обрадовался папа.

Вот они дома… Их радостно приветствуют оба Питера. Залив поет песни. Миллисента-Мэри с обожанием топает к ним от калитки. Дивный августовский день, однако пшеничное поле Джимми-Джона покрылось густой позолотой, и за холмами уже маячит сентябрь… А это значит – снова Торонто, бабушка и Святая Агата, где Джейн опять окажется на обочине, вместо того чтобы, как вот здесь, охотиться со своей стаей. Девяносто пять «завтра» съежились всего до нескольких. Джейн вздохнула… потом встряхнулась. Что с ней такое? Она же любит маму… она по ней скучает… но…

– Я хочу остаться с папой, – сказала Джейн.

27

Август соскользнул в сентябрь. Джимми-Джон начал вспахивать под пар большое поле за прудом. Джейн очень нравился вид свежих красноватых борозд. А еще ей нравились белые гуси миссис Джимми-Джон, стайкой плававшие в пруду. В былые времена у Джейн была своя стайка белых лебедей, которых она держала на сиреневом озере на луне, но теперь гуси ей нравились больше. День за днем поля пшеницы и овса золотились все сильнее. Шире-Шаг косил траву, Джимми-Джон жал рожь. Питеры так раздобрели на изгнанных с полей полевках, что папа сказал Джейн: придется их посадить на диету.

Лето кончилось. Конец его ознаменовался сильным штормом, которому предшествовала неделя на удивление тихой погоды. Шире-Шаг качал головой – ему это не нравилось. Что-то недоброе назревает, говорил он.

Все лето погода вела себя очень прилично: то солнечные дни, то дружелюбный дождик. Джейн слышала про штормы на Северном побережье и очень хотела увидеть их своими глазами. Желание ее сбылось – в полном объеме.

Настал день, когда залив нахмурился и из синего стал серым. Холмы отчетливо вырисовывались на фоне неба, предвещая дождь. Небо на северо-востоке потемнело, тучи набрякли беспощадным ветром.

– Интересная настает погода… и меня в этом не вините, – предупредил Шире-Шаг, когда Джейн двинулась к дому от Джимми-Джонов.

Ее буквально сдуло в конец дороги, и, не окажись у нее на пути Холма над Маяком, она наверняка повторила бы пресловутый подвиг тетушки Эм, перелетев через бухту. Весь мир принял вид странный, диковатый, враждебный. В преддверии шторма даже деревья глядели чужаками.

– Закрой двери и окна покрепче, Джейн, – попросил папа. – И тогда дом наш лишь посмеется над восточным ветром.

Наконец шторм разразился – и не стихал два дня. В ту ночь голос ветра был ревом дикого зверя. Два дня не видно было ничего, кроме вихрения серого дождя над серым морем, и ничего не слышно, кроме оглушительной музыки великанских валов, разбивавшихся об упрямые утесы нижней части Королевского пляжа. Джейн, когда привыкла, стала все это ценить. В ней проснулся азарт. Да и вообще, им-то было очень уютно – они сидели перед камином, где потрескивали белые березовые поленья, дождь стучал в окно, ветер выл, а залив неистовствовал.

– Ну и дела, Джейн, – заметил папа, попыхивая «задумчивой старушкой»; на каждом плече у него сидело по Питеру. – Не обойтись человечеству без собственного горящего очага. Холодно жить, если приходится греться у чужого огня.

А потом он сказал Джейн, что останется жить на Холме.

Джейн вскрикнула от радости и облегчения. Поначалу у нее сложилось смутное впечатление, что после ее отъезда папа запрет их дом на Холме над Маяком и уедет на зиму в город; Джейн это внушало множество всяких тревог.

Что будет с ее геранями, которые заняли весь подоконник? У Джимми-Джонов своих цветов хоть отбавляй. Смешка папа наверняка заберет с собой, а как быть с Питерами? Да и сам дом… Мысль о темных окнах была ей невыносима. Дому будет так одиноко, так беспросветно.

– Папа, как же я рада! Ужасно было думать, что дом станет скучать. Но как ты… а что ты будешь есть?

– Ну, уж как-нибудь справлюсь, не оголодаю.

– Я до отъезда научу тебя жарить бифштексы и варить картошку, – решительно объявила Джейн. – Тогда ты не умрешь с голоду.

– Джейн, ты точно будешь колотить своего мужа… я в этом уверен. Учить меня готовить бессмысленно. Помнишь нашу первую кашу? Но я уверен, что Джимми-Джоны не дадут мне зачахнуть. Я с ними договорюсь, чтобы раз в день меня кормили как следует. Да, Джейн, я останусь здесь. И прослежу, чтобы в ожидании тебя на Холме над Маяком билось сердце. Буду поливать герани и следить, чтобы Питеры не захворали ревматизмом. Вот только мне не представить, как оно тут будет без тебя…

– А ты ведь станешь по мне немножко скучать, правда, папа?

– Немножко! Моя Джейн пытается обратить все в шутку. Единственное, что меня утешает, – я наконец-то смогу толком поработать над эпической поэмой о Мафусаиле. Не буду так часто прерываться. И смогу ворчать в свое удовольствие, не вызывая твоего неодобрения.

– Ворчать разрешается один раз в день, – ухмыльнулась Джейн. – И я очень рада, что наварила много варенья. Его у нас целая кладовая.

На следующий день папа показал ей письма. Он был за столом, у ног его посапывал Питер Второй, и тут пришла Джейн, перемыв после ужина посуду. Папа сидел, подперев голову рукой, и Джейн подумала, ощутив укол боли, что он выглядит старым и усталым. Ему подмигивала кошка в зеленых пятнах, с бриллиантовыми глазами.

– Папа, откуда у тебя эта киска?

– Мне ее подарила твоя мама… в шутку… когда мы еще не поженились. Мы ее увидели в витрине, и ее нелепость нас просто заворожила. А вот… вот письма, которые я ей писал, Джейн… Однажды она с матерью уехала на неделю в Галифакс. Я эти письма нашел сегодня, разбирая ящик стола. Сам над собой смеялся… самым горьким смехом на свете. И ты тоже посмеешься, Джейн. Вот послушай: «Я сегодня попытался, Робин, написать для тебя стихотворение, но не закончил, потому что не смог подобрать достойных слов, как жених не может подобрать наряд, достойный его невесты. Старые слова, которыми другие мужчины воспевали своих возлюбленных, мне кажутся слишком избитыми и повседневными. Я хотел найти новые, чистые, как родниковая вода, и окрашенные лишь в цвета радуги. Не те слова, что заклеймены и запятнаны оттенками чужих мыслей…» Правда же я был сентиментальным ослом, Джейн? «Сегодня вечером, Робин, я смотрел на молодую луну. Ты мне сказала, что всегда смотришь, как заходит молодая луна. Она стала связующим звеном между нами…»; «Ах, какая же ты дивная, настоящая, ребячливая и царственная! Наполовину святая, наполовину необычайно женственная…»; «Как славно что-то делать для любимого человека, пусть даже просто открыть для него дверь или передать книгу…»; «Ты, моя Робин, подобна розе… белой чайной розе при свете луны…».

«Интересно, а меня кто-нибудь когда-нибудь сравнит с розой?» – подумала Джейн. Ей казалось, что вряд ли. Трудно было представить себе цветок, с которым у нее было бы сходство.

– Она, Джейн, совсем не ценила эти письма и даже не взяла с собой. После ее отъезда я их обнаружил в ящике письменного столика, который ей подарил.

– Она же не знала, что не вернется, папа.

Питер Второй зашипел, как будто его отпихнули ногой.

– Не знала? По-моему, прекрасно знала.

– А я уверена, что не знала. – Джейн испытывала уверенность, хотя и не могла объяснить почему. – Давай я их ей отвезу.

– Нет! – Папа так крепко хлопнул ладонью по столу, что ушибся и скривился. – Я их сожгу.

– Ну уж нет! – Джейн мучительно было думать, что письма превратятся в пепел. – Папа, отдай их мне. Я их не повезу в Торонто… оставлю в ящике своего стола… Только, пожалуйста, не нужно их жечь!

– Ладно! – Папа подтолкнул к ней письма и схватил со стола перо, как будто поставив точку и в разговоре, и в их долгом лете.

Джейн медленно вышла, оглянувшись через плечо. Как же она его любила… любила даже его тень на стене… такую удивительную отчетливую тень. И как мама могла его бросить?

В тот вечер шторм наконец обессилел; на буйно-красном закате подул еще более буйный северо-западный ветер… вестник хорошей погоды. На следующий день берег все еще был усеян клочьями пены и по песку все еще стремительно неслись тени туч, но дождь перестал, и в просветы проглядывало солнце. Спелые колосья в полях намокли и перепутались, земля в саду у Джимми-Джона была усыпана яблоками… а лето кончилось. Во всем чувствовалась неуловимая перемена, имя которой – осень.