Люси Монтгомери – Джейн с Холма над Маяком (страница 27)

Но одновременно в голове крутились слова тети Айрин про мисс Морроу и американский развод. Эти американские разводы не отпускали Джейн ни на миг. Филлис ведь тоже про них говорила… Джейн сердито подумала: держала бы эта Америка свои разводы при себе.

Тетушка Эм сказала, что у ее папы было много подружек. Джейн нравилось размышлять про всех этих подружек, потому что она твердо знала, что больше их у папы не будет. Вот только в лице мисс Морроу они получили слишком реальное и очень неприятное воплощение. Кажется, при прощании папа задержал ее руку в своей чуть дольше, чем положено… Жизнь вновь предстала перед Джейн в мрачном цвете.

Джейн подавила несколько вздохов подряд, а потом один все-таки вырвался наружу. Папа тут же перевернулся, и она почувствовала на своей руке его сильную худощавую руку.

– Невозможно не прийти к выводу, что у моей Отменной Джейн на душе какая-то тяжесть. Поделись-ка со Смешком, а я послушаю.

Джейн осталась лежать молча и неподвижно. Если бы она могла все рассказать и выведать то, что ей так хотелось! Но она не могла. Между ними воздвиглась стена.

– Джейн, мама учила тебя меня ненавидеть?

Сердце у Джейн подпрыгнуло, она задохнулась. Она дала маме слово, что не будет в разговорах с папой упоминать ее имя, – и пока это слово держала. Но папа сам упомянул маму. Она же не может ему запретить?

И Джейн решила попробовать.

– Нет-нет, папа, что ты. Еще полтора года назад я вообще не знала, что ты жив.

– Не знала? Наверняка это дело рук твоей бабушки. А кто тебя разубедил?

– Одна девочка в школе. И я подумала: ты, наверное, плохо обращался с мамой, потому что иначе она бы не… уехала… от тебя, и от этих мыслей я действительно тебя ненавидела. Но никто меня этому не учил, только бабушка сказала, что ты послал за мной с одной целью – досадить маме. Но это ведь неправда, папа?

– Нет, конечно. Я, Джейн, может, и эгоист – уж что верно, то верно, сколько раз мне про это говорили, – но не до такой степени. Я просто подумал, что тебя воспитывают в ненависти ко мне, и решил, что это неправильно. Подумал: нужно дать тебе шанс меня полюбить – вдруг получится. Поэтому и послал за тобой. Семейная жизнь у нас с твоей мамой не сложилась, Джейн, но оно часто так бывает с молодыми и глупыми. Это если вкратце.

– Но почему… почему… Мама такая замечательная…

– Мне ты можешь не рассказывать, какая она замечательная, Джейн. Я впервые увидел ее, едва выбравшись из грязи, вони и непристойности окопов, и подумал, что это существо с другой планеты. До тех пор я плохо понимал, почему началась Троянская война. А тут мне стало ясно: Елена Троянская стоила того, чтобы за нее сражаться, если она была такой же, как моя золотоволосая Робин. Какие глаза! Не все голубые глаза прекрасны, но ее были настолько дивными, что заставляли думать: ни одни глаза, кроме голубых, не стоят того, чтобы на них смотреть. А что со мной вытворяли ее ресницы! Когда я увидел ее впервые, на ней было зеленое платье… На любой другой девушке это было бы просто зеленое платье, не более того. А на Робин это было волшебство… тайна… наряд Титании[39]. Я был готов целовать его подол.

– И она в тебя влюбилась, папа?

– Вроде того. Да, видимо, какое-то время она меня любила. Знаешь, мы с ней сбежали… Ее мать считала меня совершенно никчемным. Думаю, она возненавидела бы любого мужчину, который попытался бы отобрать у нее Робин, но я тогда был нищим, ничтожным, так что уж совсем никуда не годился. Однажды лунной ночью я предложил Робин уехать со мной. Извечный лунный свет и на сей раз сделал свое дело. Не доверяй лунному свету, Отменная Джейн. Будь моя воля, я бы в лунные ночи сажал всех людей под замок. Мы поселились в Большой Гавани и были очень счастливы. Я каждый день придумывал новый синоним для слова «любимая»… Выяснилось, что я поэт. Я нес всякий вздор про озера и гроты, Джейн. Да, в первый год мы были очень счастливы. Это со мной навеки… этого у меня не отобрать даже богам.

Папин голос звучал едва ли не свирепо.

– А потом, – горько подхватила Джейн, – родилась я – ни ты, ни она этого не хотели, – и вы уже не были счастливы.

– Никому не позволяй говорить тебе эти глупости, Джейн. Признаюсь: я не очень хотел твоего рождения… Я был так счастлив, что третий мне казался лишним. Но я помню, как вспыхнули твои большие круглые глаза, когда ты в первый раз выделила именно меня из множества людей в комнате. Вот тогда я понял, как сильно о тебе мечтал. А твоя мама, наверное, мечтала даже слишком сильно… Как бы то ни было, она не хотела, чтобы тебя любил хоть кто-то, кроме нее. Можно было подумать, я вообще не имею на тебя никаких прав. Она так была тобою поглощена, что на меня у нее не оставалось ни времени, ни любви. Стоило тебе чихнуть, и ей казалось, что у тебя пневмония; она упрекала меня в бездушии, потому что я отказывался терять по этому поводу голову. Она даже подержать тебя мне давала неохотно – боялась, что я тебя уроню. Хотя, конечно, дело было не только в тебе. Видимо, к тому времени она уже обнаружила, что выходила замуж за какого-то загадочного рыцаря, созданного ее воображением, который на поверку оказался вовсе не героем на белом коне, а самым рядовым человеком. Столько ей пришлось вытерпеть… Я был беден, а жить приходилось только на мои доходы. Я не позволял жене использовать деньги, которые присылала ее мать… заставлял отправлять их обратно. Кстати, она, в принципе, не возражала. Но мы стали ссориться по пустякам… Ты же знаешь, Джейн, нрав у меня вспыльчивый. Помню, однажды я сказал ей: «Хватит молоть чушь!» Но ведь все нормальные мужья хоть раз в жизни говорят женам такое, Джейн. Неудивительно, что она обиделась, но, кроме этого, она обижалась на многие вещи, на которые, как по мне, обижаться не стоит. Наверное, Джейн, я плохо разбираюсь в женщинах.

– Это точно, – согласилась Джейн.

– А? Что? – Папа, похоже, был ошарашен и несколько обескуражен честным ответом дочери. – Да уж, чтоб я провалился… Ну, не стану с тобой спорить. Но и Робин меня не понимала. Ревновала к моей работе, считала, что она для меня важнее. И даже радовалась, что мою книгу не приняли к изданию.

Джейн вспомнила: мама тоже считает папу ревнивым и завистливым.

– Папа, а тетя Айрин как-то со всем этим связана?

– Айрин? Ничего подобного! Айрин была ее лучшей подругой. И твоя мама ревновала меня к ней. Твоя мама не могла не ревновать, потому что ее собственная мама – самый ревнивый человек на всей планете. У нее это просто болезнь. В итоге Робин уехала в Торонто погостить… а потом написала мне оттуда, что не вернется.

– Ах, папа!

– Видимо, бабушка сумела ее уговорить. А кроме того, она меня разлюбила. Это я точно знаю и не хотел видеть, как в глазах, в которых я когда-то видел любовь, разгорается ненависть. Ведь это так страшно, Джейн. Поэтому я не ответил на ее письмо.

– Ах, папа… но если бы ты… если бы ты ее попросил…

– Я согласен с Эмерсоном[40]: выпросить куда дороже, чем заплатить. Подчас непомерно дорого. Через год я не выдержал – все-таки отправил ей письмо и попросил вернуться. Я знал, что мы равно виноваты в случившемся, – я ведь ее поддразнивал: однажды сказал, что на лицо ты чистая обезьянка… Кстати, Джейн, тогда так оно и было, вот клянусь тебе. Ответа не последовало. И я понял – все тщетно.

Тут в голове у Джейн возник вопрос: а мама вообще видела это письмо?

– Но что ни делается, все к лучшему, Джейн. Мы плохо подходили друг другу. Я ее на десять лет старше, а после пережитого на войне и на все двадцать. Я не мог обеспечить ей роскошь и развлечения, о которых она мечтала. Она… очень разумно… отделалась от меня. Не будем об этом больше, Джейн. Я просто хотел, чтобы ты знала, что и как. И пожалуйста, не пересказывай этого разговора маме. Пообещай, Джейн.

Джейн неохотно пообещала. Ей очень многое хотелось сказать, но она не могла. Боялась обидеть маму. И все же выдавила, запинаясь:

– Может быть, папа… еще не поздно все исправить?

– Не надо, моя Джейн, забивать свою рыженькую головку такими глупостями. Уже давно поздно. Я никогда больше не стану просить дочь миссис Роберт Кеннеди ко мне вернуться. Нужно радоваться тому, что имеешь. Мы с тобой любим друг друга, и этого мне довольно.

На миг Джейн ощутила неподдельное счастье. Папа ее любит… в этом больше нет никаких сомнений.

– Папа, а можно, я приеду и на следующее лето… а потом каждый год? – выпалила она.

– А тебе хочется, Джейн?

– Да! – от всего сердца произнесла Джейн.

– Тогда так тому и быть. В конце концов, зиму ты проводишь с Робин – будет честно, если лето станешь проводить со мной. Пусть не обижается. А ты такое изумительное существо, Джейн. Как по мне, мы с тобой оба очень славные.

– Папа… – Джейн не могла не задать этого вопроса, ей нужно было докопаться до сути… – А ты… все еще… любишь маму?

Повисло молчание, сердце у Джейн упало. А потом она услышала, как папа произнес:

– Увядшей розе больше не цвести[41].

Джейн подумала, что это никакой не ответ, но одновременно поняла, что другого все равно не получит.

Прежде чем уснуть, она долго перебирала все это в голове. Значит, папа послал за ней не ради того, чтобы досадить маме. Но маму он совсем не понимал. Эта его привычка… поддразнивать… Джейн она нравилась, а мама, скорее всего, терпеть такого не могла. Папу это мучило – он думал, что мама им пренебрегает, полностью переключившись на маленькую дочку. А еще он не замечал хитростей тети Айрин. Может, именно поэтому мама плакала в ту ночь в темноте? Джейн было невыносимо думать о том, что мама плачет в темноте.