Люси Монтгомери – Джейн с Холма над Маяком (страница 23)
Джейн понимала далеко не все, что говорил папа, но все откладывала в голове, чтобы обдумать, когда вырастет. И потом всю жизнь ее продолжали посещать озарения, когда ей вспоминались те или иные папины слова. В то лето он читал ей не только Библию, но и стихи. Научил ее красоте слов. Папа читал слова так, будто пробовал их на слух.
– «Мерцание луны»[32] – одно из бессмертных словосочетаний в литературе, Джейн. Существуют словосочетания, представляющие собой чистое волшебство.
– Знаю, – ответила Джейн. – «На дороге в Мандалай»[33] – я прочитала его в одной из книг мисс Колвин. И «Труб эльфийских голос тихий»[34]. Мне от этого больно и приятно.
– А ты кое-что в этом соображаешь, Джейн. Вот только, Джейн, ну почему, почему Шекспир оставил своей жене лишь вторую по доброте кровать?[35]
– Может, ей именно вторая больше нравилась, – рассудила Джейн.
– Устами младенца… вот уж воистину. Хотел бы я знать, приходило ли это крайне здравое объяснение в головы комментаторам, бившимся над этой проблемой. Может, ты заодно догадаешься, кто была та смуглая леди[36], Джейн? Ты же понимаешь: женщина, воспетая поэтом, бессмертна. Например, Беатриче, Лаура, Лукаста, горянка Мэри. Они уж века как мертвы, а о них все помнят, потому что их любили великие поэты. Троя заросла травой, но Елену помнят доныне.
– У нее-то, небось, ротик был маленький, – чуть завистливо произнесла Джейн.
Папа умудрился не захохотать.
– Не такой уж маленький, Джейн. Ты что, представляешь себе богиню Елену с губками бантиком?
– А у меня правда большой рот, папа? – спросила Джейн. – Мне так говорили девочки в Святой Агате.
– Не такой уж большой, Джейн. У тебя щедрый рот… рот дающего, не взыскующего… рот искренний, дружелюбный… с очень отчетливыми уголками. В них ни признака слабости. Ты бы, Джейн, никогда не сбежала с Парисом и не устроила бы всей этой безбожной катавасии[37]. Никогда бы не отступилась от своей клятвы – ни в букве, ни в духе, даже в этом неправедном мире.
У Джейн возникло странное ощущение, что папа говорит про маму, а не про Елену из Аргоса. Зато слова про ее рот оказались весьма утешительными.
Папа читал ей не только великих. Однажды он принес на берег томик стихов Бернарда Фримена Троттера.
– Я с ним познакомился в Европе. Он погиб… Послушай его песню про тополя, Джейн:
– Что бы ты хотела увидеть, когда попадешь на небо, Джейн?
– Холм над Маяком, – ответила Джейн.
Папа рассмеялся. Так здорово было смешить папу… и так приятно. При этом Джейн довольно часто не понимала, над чем именно он смеется. Ее это совершенно не смущало, но иногда она задумывалась о том, не смущало ли это маму.
Однажды вечером папа читал стихи, пока не притомился, и Джейн робко спросила:
– А хочешь, я тоже продекламирую стихотворение?
И прочитала «Один младенец из Матьё». Без всякого смущения. Папа оказался изумительным слушателем.
– У тебя хорошо получается, Джейн. Очень даже недурно. Нужно кое-чему тебя подучить. Я когда-то и сам весьма бойко декламировал стихи первопоселенцев.
«Один человек, которого она не любила, когда-то очень хорошо читал стихи первопоселенцев». Джейн вспомнила эти слова. И поняла еще одну важную вещь.
Папа передвинулся туда, где в проеме между пламенеющими на закате дюнами было видно их дом.
– Вижу свет у Джимми-Джонов… и у Сноубимов в Голодном заливе… а в нашем доме темно. Идем, Джейн, осветим наше жилище. Кстати, там еще остался яблочный соус, который ты делала к ужину?
Они вместе отправились домой, папа зажег керосиновую лампу и сел к столу работать над своей эпической поэмой про Мафусаила или над чем-то еще, а Джейн зажгла свечу, чтобы поставить у кровати. Свечи она любила больше, чем лампы. Свечи так грациозно гасли, оставляя ниточку дыма. Обугленный фитилек заполошно мигал напоследок – и погружал тебя в темноту.
Приохотив Джейн к Библии, папа занялся перекладыванием истории и географии в живые картины. Джейн рассказала, что эти предметы всегда ей давались с трудом. Но прошло совсем немного времени, и из нагромождения дат и имен в какой-то невнятной, холодной древности история превратилась в дорогу времени, сотканную из интересных рассказов: папа поведал ей про старинные чудеса и про гордыню королей. Он излагал ей самые простые факты под рокот моря, и они окутывались тайной и романтикой, а Джейн понимала, что уже никогда этого не забудет. Фивы… Вавилон… Тир… Афины… Галилея… Все эти места теперь населяли настоящие живые люди, ее знакомые. А тем, что связано со знакомыми, очень легко интересоваться. География, когда-то сводившаяся к карте мира, оказалась не менее занимательной.
– Поехали в Индию, – говорил папа… и они отправлялись в путь.
(По ходу дела Джейн не переставала пришивать пуговицы к папиным рубашкам. Мама Мин очень серьезно относилась к пуговицам.)
Вскоре Джейн изучила все прекрасные страны, лежавшие далеко-далеко от Холма над Маяком. Вернее, так ей казалось после совместных странствий с папой.
– В один прекрасный день мы с тобой, Джейн, увидим их по-настоящему. Страну Полуденного Солнца… Разве тебя не завораживает это название? Далекий Китай… Дамаск… Самарканд… Японию в вишневом цвету… Евфрат, текущий меж упокоившимися империями… Восход луны над Карнаком… Лотосовые долины Кашмира… Замки на берегах Рейна. В Апеннинах, «туманных Апеннинах», есть одна вилла, я очень хочу, чтобы ты ее увидела, моя Джейн. Ну а пока давай нарисуем карту затонувшей Атлантиды.
– На следующий год я начну изучать французский, – похвасталась Джейн. – Мне, наверное, очень понравится.
– Безусловно. Ты откроешь для себя очарование разных языков. Считай, что это двери, ведущие в роскошные дворцы. Тебе даже латынь понравится, хотя она и мертва. Как это грустно – мертвый язык, правда, Джейн? Когда-то он жил, пылал, искрился. Люди произносили на нем слова любви… слова обиды… слова мудрости и глупости. Интересно, кем был человек, произнесший последнюю фразу на живой латыни? Джейн, сколько сапожек потребовалось бы сороконожке, если бы сороконожке требовались сапожки?
Типичный папа. Ласковый, серьезный, мечтательный… а в конце приправляющий все изумительной чепухой. Но Джейн-то знала, как бы это все «понравилось» бабушке.
Воскресенья на Холме над Маяком проходили интересно не только благодаря чтениям Библии с папой, но еще и потому, что по утрам Джейн ходила с Джимми-Джонами в церковь на Королевском пляже. Джейн там ужасно нравилось. Она надевала зеленое льняное платьице, которое ей купила бабушка, и гордо несла в руке сборник гимнов. Шли они через поля по тропинке, которая пролегала у самой опушки леса Старшего Дональда, через прохладное пастбище, где щипали траву овцы, по дороге мимо дома мамы Мин – там к ним присоединялась сама Мин, – а потом по травянистому проселку к так называемой южной церковке: белой постройке в буково-еловой рощице, где, как казалось, не переставая дул приятный ветерок. Конечно, по размерам эта церковь в подметки не годилась Святому Варнаве, но Джейн она очень нравилась. Окна были не витражные, а простые, поэтому сквозь них был виден лес за большой дикой вишней, которая росла у самой церкви. Джейн жалела, что не успела полюбоваться на вишню в цвету. У всех прихожан были, как это называл Шире-Шаг, воскресные лица, а старейшина Томми Перкинс выглядел так торжественно и отрешенно, что Джейн с трудом заставляла себя поверить в то, что это тот самый весельчак Томми Перкинс, каким она знала его в будни. Супруга Младшего Дональда неизменно передавала ей мятную конфету через спинку скамьи, и, хотя мятных конфет Джейн не любила, эта почему-то оказывалась вкусной. Джейн чувствовала в ней что-то особенно приятное, христианское.
Джейн впервые пела гимны вместе со всеми с большим воодушевлением. В доме номер 60 по Веселой улице никто не подозревал, что Джейн умеет петь, но тут она выяснила, что по крайней мере в хоре может держать мелодию, за что была крайне благодарна, поскольку в противном случае чувствовала бы себя лишней на «спевках» Джимми-Джонов в старом саду воскресными вечерами. В определенном смысле Джейн эти «спевки» считала лучшим временем воскресенья. Все Джимми-Джоны оказались прямо певчими жаворонками, и каждому по очереди разрешали выбрать любимый гимн. Они, как говорил Шире-Шаг, обладатель мощного баса, исполняли «гимны подурашливее» тех, которые обычно пели в церкви, извлекая их из затрепанных сборников в мягких переплетах. Иногда пес, который никогда не отходил от дома, тоже пытался подпевать. За спинами у них расстилалось прекрасное, залитое луной море.
В конце всегда исполняли «Боже, храни короля», а потом Джейн отправлялась домой, причем до самых дверей ее провожали все Джимми-Джоны и те три пса, что гуляли сами по себе. Однажды папа сидел в саду, на каменной скамье, которую соорудил для Джейн Тимоти Соль, курил «задумчивую старушку» и «наслаждался красотами тьмы», по его собственным словам. Джейн присела рядом, и папа обнял ее рукой за плечи. Питер Первый бродил неподалеку. Стояла такая тишина, что было слышно, как в поле у Джимми-Джона пасутся коровы. Повеяло прохладой, так что Джейн обрадовалась теплу папиной руки в твидовом рукаве, обхватившей ее за плечи. Тихо, прохладно, покойно… а в Торонто все в это время задыхались от зноя, о чем написали вчера в шарлоттаунской газете. Мама, впрочем, гостила у друзей в Мускоке. А вот бедняжка Джоди наверняка мучилась в этой своей душной чердачной комнатушке. Если бы Джоди была здесь!