Люси Монтгомери – Джейн с Холма над Маяком (страница 19)

Джейн отдала им остатки печенья миссис Мид. Она собиралась на следующий день испечь собственную партию.

Джейн уже успела прийти к выводу, что в целом мире нет другого такого прекрасного сада, как у нее. Она в него просто влюбилась. Старомодного вида куст ранних желтых роз уже был усыпан цветами. Тут и там плясали тени маков. Каменную запруду застилал шиповник, на котором уже раскрывались алые бутоны. Бледные лимонные лилии и бежевые июньские лилии прятались по углам. А еще здесь были тимофеевка и мята, «разбитое сердце», щирица, полынь, пионы, медоносная мелисса, медоносные мальвы и медоносные флоксы, а над ними жужжали сытые бархатистые пчелы. Тетушке Матильде Джолли явно нравились старомодные многолетники, по душе они были и Джейн, однако она сразу же приняла решение, что на будущий год обязательно насажает однолетников. В начале нынешнего лета Джейн уже строила планы на следующее.

Прошло совсем немного времени, она стала настоящим знатоком садовой премудрости и всех, кто подвернется под руку, начала выспрашивать про удобрения. Мистер Джимми-Джон уверенно порекомендовал перепревший коровий навоз, и Джейн принялась таскать его ведрами у него из коровника. Ей так нравилось поливать цветы… Особенно если почва подсыхала и они начинали просительно склонять головки. Сад постоянно ее вознаграждал; она была из тех, кому стоит дотронуться – и все растет. Ни одному сорняку она не позволяла вылезти на поверхность. Джейн каждый день вставала на заре и отправлялась полоть. Так дивно было просыпаться, когда над морем показывалось солнце.

Утра на Холме над Маяком отличались от всех остальных на свете, они были более… утренними. Джейн полола, сгребала, окучивала, подрезала, прореживала – и сердце ее пело.

– Кто тебя этому всему научил, подруга? – спросил папа.

– Я, кажется, это всегда умела, – задумчиво ответила Джейн.

Сноубимы сказали Джейн, что их кошка родила котят и одного она может взять себе. Джейн отправилась выбирать. Котят оказалось четверо, и бедная тощая старая мама-кошка выглядела необычайно гордой и счастливой. Джейн выбрала черненького с фиалковой мордочкой – именно фиалковой, очень темной и бархатистой, с круглыми золотистыми глазками – и тут же назвала его Питером. Тогда Джимми-Джоны, чтобы не отстать, тоже принесли ей котенка. Беда в том, что и этого котенка уже назвали Питером, и близняшка Элла громко зарыдала при мысли, что его переназовут. Папа предложил звать котов Питер Первый и Питер Второй, а миссис Сноубим сочла это богохульством. Питер Второй был мелкий, серебристо-черный, с мягкой белой грудкой. Оба Питера спали у Джейн в ногах, но стоило папе куда-то присесть, немедленно бежали к нему.

– Что за дом без собаки? – сказал папа и взял щенка у старого Тимоти Соля, жившего у самой бухты. Щенка назвали Смешком. Был он худенький, белый, с круглым коричневым пятнышком у основания хвоста, коричневым воротничком и ушами. Он приучил Питеров к порядку, и Джейн влюбилась в него ну прямо до боли.

– Мне очень нравится, когда рядом живые существа, папа.

Вместе с песиком папа принес домой корабельный хронометр. Джейн он пришелся кстати – теперь она могла определять время, когда пора садиться за стол. А вот что касается всего остального, времени на Холме под Маяком будто не существовало вовсе.

К концу недели Джейн уже знала назубок и географию, и обитателей Холма над Маяком и ближайшей к нему деревни. Похоже, у каждого холма по соседству был свой хозяин… Холм Старшего Дональда… Холм Младшего Дональда… Холм Старика Купера. Издалека были заметны фермы Старшего Дональда Мартина и Младшего Дональда Мартина. Каждое освещенное окно, видное с вершины холма, приобрело для нее особое значение. Она знала, куда смотреть, чтобы заметить, как в складке между холмов поблескивает сквозь дымку – каждую ночь! – окно беленого домика мамы Мин. Сама Мин, девчушка-цыганка с совиными глазами, очень задиристая, уже стала близкой подругой Джейн. Джейн быстро сообразила, что бесцветная мама Мин не имеет решительно никакого значения, разве что служит фоном для своей дочки. Мин отказывалась летом носить башмаки и чулки, и ее голые ноги каждый день сверкали в пыли на красных дорожках, ведущих на Холм над Маяком. Иногда с ней приходил Элмер Белл, лучше известный как Бубенчик. Бубенчик был весь в веснушках и лопоухий, но пользовался огромной популярностью, хотя его с малолетства преследовала скандальная история о том, как он, будучи еще младенцем, сел в собственную кашу. Если Мелкому Джону хотелось его подразнить, он громко выкрикивал:

– Вселся в кашу, во как… Вселся в кашу!

Элмер, Мин, Полли Гарланд, Щепка и Джейн все были одногодками, любили друг друга, дразнили друг друга, обижали друг друга и готовы были друг за друга стоять горой перед лицом и старших, и младших обидчиков. Джейн быстро бросила попытки убедить себя в том, что не дружит с ними с самого детства. Она вспомнила женщину, которая назвала Веселую улицу выморочной. Так вот, дом тетушки Матильды Джолли был какой угодно, только не унылый. Он был наполнен жизнью до самой крыши. В нем постоянно толпились друзья Джейн.

– Ты такая славная, что по-хорошему должна была родиться на нашем острове, – заявил ей Бубенчик.

– А так и есть, – победоносно откликнулась Джейн.

19

В один прекрасный день по дорожке к дому проковыляла синяя двуколка и выгрузила во дворе большой ящик.

– Там фарфор и серебро моей мамы, Джейн, – пояснил папа. – Я подумал, может, тебе понравится. Тебя назвали в ее честь. Все это не распаковывали с тех пор, как… – Тут папа осекся, и на лице его появилась морщина, которую Джейн всегда хотелось разгладить. – Уже много лет не распаковывали.

Джейн прекрасно знала, что именно хотел сказать папа: «С тех самых пор, как уехала твоя мама» – или что-то в этом духе. Она внезапно сообразила, что папа не в первый раз обустраивает дом, не в первый раз с веселым воодушевлением выбирает обои, ковры и занавески. Он наверняка уже проделывал это вместе с мамой. Причем с тем же азартом… или даже с большим. Мама наверняка принимала все его предложения по обустройству. Она никогда не противилась тому, как все было устроено на Веселой улице. Джейн гадала, где находится дом, в котором раньше жили папа с мамой… дом, где она родилась. Очень ей о многом хотелось у папы спросить, но она не решалась. И ведь папа такой замечательный. Почему мама от него уехала?

Распаковывать ящик с вещами бабушки Стюарт оказалось очень интересно. Там лежали замечательные вещицы из стекла и фарфора: бело-золотой обеденный сервиз, стеклянные бокалы на тонких ножках, причудливые симпатичные тарелочки. И серебро! Чайный прибор, вилки, апостольские ложки[10] и солонки.

– Серебро нужно почистить! – восторженно объявила Джейн.

Как это будет здорово – чистить и мыть все эти тонкие и изящные тарелочки! Намного интереснее, чем чистить луну, которая отчасти утратила былое очарование. Джейн и так хватало хлопот содержать свой дом в чистоте, лазать на луну стало некогда. Да и луна здесь, на острове, похоже, не нуждалась в чистке.

В ящике оказались и другие очаровательные вещицы: картины и замечательная рамочка, в которую было вставлено вышитое синей и алой шерстью изречение: «Да пребудет мир Господень в этом доме». Джейн это очень понравилось. Они с папой долго судили, куда повесить картинки; в результате все они были размещены, и дом совершенно преобразился.

– Повесил на стену картину – и стена с тобой подружилась, – говорил папа. – А у пустой стены вид враждебный.

Изречение они разместили у Джейн в спальне, и теперь каждый вечер перед сном и каждое утро перед подъемом Джейн его перечитывала, как молитву.

После прибытия ящика постели заблистали изумительными лоскутными одеялами. Бабушка Стюарт сшила целых три штуки: в квадратик, в елочку и в звездочку. В елочку Джейн положила на папину кровать, в синий квадратик – на свою, а в алую звездочку определила на полку до того дня, когда они купят кровать в свободную комнату.

Еще в ящике нашлись бронзовый солдатик на коне и блестящая медная собачка. Солдатик обосновался на полке с часами, а собачку папа попросил посадить к нему на письменный стол, чтобы та не давала озорничать его фарфоровой кошке. Папин письменный стол привезли от мистера Мида и поставили у него в кабинете; то был старый отполированный стол из красного дерева с выдвижными ящиками и ячейками для бумаг. Кошка сидела на одном углу – белая кошка в зеленых пятнышках, с длинной змеиной шеей и блестящими бриллиантовыми глазами. По некой неведомой Джейн причине папа эту кошку очень ценил. Он перевез ее из Бруквью на Холм, держа в руке, чтобы не разбилась.

А главным сокровищем Джейн стала голубая тарелка, поперек которой летела белая птица. С того дня Джейн ела только с нее. А еще ей страшно понравились старые песочные часы с золотистым песком, на ореховой подставке.

– Начало восемнадцатого века, – пояснил папа. – Мой прадедушка был лоялистом[11] и в Канаду приехал почти ни с чем, только с этими часами… и еще со старым медным чайником. Кстати, а вот он. Будет тебе, Джейн, еще что почистить. А вот старая фарфоровая миска в сине-белую полоску. Мама в ней смешивала салаты.

– Я тоже буду, – вставила Джейн.