Люси Мод Монтгомери – В паутине (страница 3)

Тетя Бекки приветствовала миссис Тойнби весьма официально. Та была знаменита своими истериками, которые устраивала, чуть заподозрив, что к ней отнеслись с пренебрежением или оскорбили, а тетя Бекки не собиралась позволить кому бы то ни было узурпировать внимание публики на своем последнем приеме. Но бедняжку Вирджинию она таки уколола:

– Твое сердце еще не откопали?

Чувствительная Вирджиния имела неосторожность сказать однажды, что ее сердце «погребено на кладбище Роуз-Ривер», и тетя Бекки никогда не упускала случая напомнить ей об этом.

– Тот джем пока не съели? – лукаво осведомилась тетя Бекки у миссис Тит Дарк, которая однажды сварила варенье из голубики, собранной на кладбище.

Адвокат Том Пенхоллоу, обвиненный в присвоении денег своих клиентов, и тот был менее опозорен в глазах клана. Миссис Тит всегда считала это до крайности несправедливым. Год выдался на ягоды неурожайным. Попробуй угоди пятерым мужчинам, которые не любят намазывать свой тост маслом. А крупная, сочная голубика пропадала в дальнем, заброшенном углу кладбища Серебряной бухты, где совсем мало могил.

– Как поживает тезка? – спросила тетя Бекки у миссис Эмили Фрост.

Кеннеди Пенхоллоу, шестьдесят пять лет назад отвергнутый своей кузиной Эмили, назвал ее именем старую, изувеченную кобылу, дабы унизить гордячку. Кеннеди, счастливо женатый долгие годы на Джулии Дарк, уже и не помнил об этом, но Эмили Фрост, урожденная Пенхоллоу, помнила и не простила.

– Здравствуй, Маргарет! Не желаешь ли написать стишок обо всем этом? «Утомленный, изнуренный и печальный мимо поезд прогремел». – Тетя Бекки закудахтала, потешаясь, а Маргарет Пенхоллоу мучительно покраснела всем своим узким, чувствительным лицом. Ее большие, мягкие, серо-голубые глаза наполнились слезами, так что к свободному месту она пробиралась вслепую.

Когда-то она имела несчастье написать стихи для городской газеты Саммерсайда, довольно плохие. В первый, и последний раз. Бессовестный печатник опустил все знаки препинания, создав эту жуткую строфу, что навсегда осталась в истории клана и, припоминаемая если не хохотом, то смешком, неотступно преследовала Маргарет, как мстительное привидение. Даже здесь, возле скорбного ложа тети Бекки, на ее последнем приеме, строфа была извлечена на свет.

Возможно, Маргарет до сих пор писала стихи. Маленькая шкатулка, запрятанная на дно ее сундука, вероятно, что-то знала об этом. Но только не читающая публика – во многом благодаря клану.

– Что с тобой случилось, Пенни? Ты выглядишь хуже обычного.

– Пчела ужалила в глаз, – мрачно сообщил Пенникьюик Дарк.

Толстый и коротконогий, с кудрявой седой бородкой и основательно поредевшей курчавой шевелюрой, Пенни неизменно выглядел ухоженным, словно балованный кот. Он все еще считал себя веселым молодым повесой, и только кувшин мог заставить его появиться на людях в столь неприглядном виде. Рискуя тем, что чертова старуха привлечет к заплывшему лицу внимание всего мира.

Так или иначе, Пенни был ее старшим племянником и имел на кувшин все права, за соблюдением которых намеревался зорко приглядывать, пусть даже всего одним глазом. Он всегда считал, что его семейная ветвь была несправедливо обойдена два поколения назад.

Раздраженный и взбудораженный, Пенни уселся на первый попавшийся свободный стул и в смятении обнаружил, что сидит рядом с миссис Уильям И., которой весьма опасался. Однажды она спросила у него совета насчет своего чада, у которого завелись глисты. Как будто он, Пенникьюик Дарк, убежденный холостяк, мог что-то знать о детях или глистах!

– Ступай и сядь в тот дальний угол возле дверей! Я не могу выносить этот чертов запах. Даже старое ничтожество вроде меня имеет право дышать чистым воздухом, – сказала тетя Бекки бедной миссис Артемас Дарк, раздражавшей ее ароматом своих духов.

Миссис Артемас и правда обливалась ими слишком обильно, но все же, как отметило семейство, тетя Бекки обошлась с ней довольно сурово – и это на смертном одре! Конечно, Дарки и Пенхоллоу гордились тем, что идут нога в ногу со временем, но не настолько, чтобы потакать грубому обхождению с женщинами. Это по-прежнему оставалось табу.

Особая ирония заключалась в том, что тетя Бекки сама не одобряла сквернословия и, как полагали, крайнюю неприязнь питала к двум членам семейства, имевшим привычку ругаться, – Титу Дарку, неспособному удержаться от брани, и Джону Утопленнику Пенхоллоу, который удержаться мог, но не считал нужным.

Настоящую сенсацию произвело появление миссис Альфеус Пенхоллоу с дочерью. Постоянно обретавшаяся в Сент-Джоне, миссис Альфеус надумала наведаться под родительский кров, в Роуз-Ривер, как раз когда тетя Бекки объявила о приеме. В молодости стройная красотка, не пользовавшаяся расположением тети, миссис Альфеус с годами сделалась непомерно толстой и питала прискорбное пристрастие к ярким расцветкам и дорогим материям.

Опасаясь, что тетя Бекки встретит ее не очень-то приветливо, она приготовилась принять это с улыбкой, поскольку страстно желала заполучить кувшин и ореховую кровать в придачу, если фортуна окажется благосклонной.

Но тетя Бекки хоть и отметила про себя, что платье Аннабель Пенхоллоу куда лучше того, на что оно напялено, встретила ее весьма снисходительно:

– Хм, гладкая, словно кошачье ухо, как всегда, – и обрушила все свое внимание на Нэн Пенхоллоу, которая, едва появившись в Роуз-Ривер, стала главной мишенью сплетен клана.

Родственники с восторгом и ужасом судачили о том, что Нэн носит пижамы и курит сигареты. Более того, стало известно, что Нэн выщипывает брови и носит бриджи, когда водит машину или отправляется на пешую прогулку. Всем обитателям Роуз-Ривер пришлось с этим смириться.

Что же до тети Бекки, то она при виде по-змеиному гибкого, узкобедрого создания с модной стрижкой «фокстрот», в длинных варварских серьгах, создания изысканного, словно облитого черным атласом шикарного платья, тотчас превратившего всех присутствующих дам в старомодных викторианок, – при виде его тетя Бекки не растерялась и своего не упустила.

– А вот и Ханна, – заметила она, звериным чутьем отыскав самую чувствительную для укола точку. Нэн предпочла бы пощечину имени Ханна. – Так-так-так… – Эта ее скороговорка прозвучала как крещендо презрения, приправленного жалостью. – Сдается мне, ты считаешь себя очень современной. В мое время тоже были девушки, которые бегали за парнями. Изменились лишь имена. Твой рот выглядит так, словно ты напилась крови на завтрак, дорогуша. Однако посмотри, что время делает с нами. Когда тебе будет сорок, ты станешь точно такой же. – Презрительный взмах в сторону тучной миссис Альфеус.

Но не могла же Нэн позволить, чтобы старая карга одержала над нею верх… Кроме того, она страстно желала кувшин.

– О нет, что вы, тетя Бекки, милая. Я пошла в отца. В его родне все стройные, вы же знаете.

Тетя Бекки не пожелала быть «милой».

– Иди наверх и смой эту дрянь с губ и щек, – велела она. – Мне не нужны здесь раскрашенные пустышки.

– А разве сами вы не в румянах? – воскликнула Нэн, хотя мать и толкнула ее локтем.

– Кто ты такая, чтобы мне указывать? – возмутилась тетя Бекки. – И нечего стоять тут, вертя передо мной хвостом. Иди и делай, что тебе сказано, или отправляйся домой.

Нэн уже всерьез подумывала о последнем, но миссис Альфеус страстно прошептала ей в шею:

– Иди, дорогая, иди и сделай все, что она сказала, или… или…

– Или у тебя не будет шансов получить кувшин, – хихикнула тетя Бекки, которая и в свои восемьдесят пять слышала, как растет трава.

Нэн надулась, но не посмела перечить, решив выместить на ком-нибудь другом обиду за унижение от сварливой старой диктаторши.

И надо же было такому случиться, что именно в этот момент порог комнаты перешагнула Гая Пенхоллоу, в желтом платье, сотканном, казалось, из солнечного света, отчего Нэн тут же дала себе слово заполучить Ноэля Гибсона. Слишком несправедливо, что именно Гая стала свидетельницей ее конфуза.

– Зеленоглазые девушки вносят смуту, – заметил дядя Пиппин.

– Думаю, она настоящая пожирательница мужчин, – согласился Стэнтон Гранди.

Гая Пенхоллоу, изящная цветущая барышня, которая лишь в семейной библии именовалась Габриэль Александриной, пожала руку тете Бекки, но не наклонилась, чтобы поцеловать ее, как та ожидала.

– Эй-эй, что случилось? – возмутилась тетя Бекки. – Тебя поцеловал какой-то малый? И ты не хочешь испортить вкус его поцелуя, а?

Гая ускользнула в уголок и села. Это было правдой. Но как тетя Бекки узнала? Ноэль поцеловал ее вчера вечером – первый поцелуй в ее восемнадцать лет. Нэн подняла бы кузину на смех за такое! То был прелестный, мимолетный поцелуй под золотой июньской луной. Гая чувствовала, что теперь не может поцеловать никого, особенно ужасную тетю Бекки. Какая разница, кому там достанется ее старый кувшин? Какое значение имеет весь этот огромный прекрасный мир в сравнении с тем, что Ноэль любит ее, а она любит его?

С появлением Гаи что-то проникло в переполненную комнату, нечто подобное быстрому ветерку, который внезапно развеял душную хмарь, что-то неописуемо прелестное и неуловимое, как аромат лесного цветка, сродни юности, любви и надежде.

Бог знает почему все вдруг почувствовали себя счастливее, щедрее и отважнее. Вытянутая физиономия Стэнтона Гранди сделалась менее угрюмой, и дядя Пиппин подумал, что Гранди, что ни говори, когда-то женился на одной из Дарков и потому, вне всяких сомнений, имеет право находиться здесь.