Люси Мод Монтгомери – В паутине (страница 2)

Но старый Теодор Дарк оставил кувшин по завещанию горячо любимой жене, и тут ничего не попишешь. Кувшин принадлежал ей, и она могла делать с ним что угодно. Между тем за восемьдесят пять лет, отпущенных пока Господом тете Бекки, никто так и не сумел предсказать хоть один из ее поступков.

Забравшись в неказистое сооружение на колесах, которое он именовал двуколкой, дядя Пиппин поехал прочь, погоняя смирную белую лошадку по узкому и не слишком оживленному проселку, что вел от Индиан-Спрингс к Серебряной бухте. На маленьком, морщинистом, как высохшее яблоко, лице играла довольная усмешка, а удивительно молодые, поражающие своей живостью голубые глаза сверкали.

То-то будет славная потеха – наблюдать за плясками клана вокруг кувшина. Удовольствие, не отравленное ни досадой, ни корыстью для того, кто не заинтересован в наследстве. Дядя Пиппин знал, что не имеет ни малейшего шанса получить кувшин. Он всего-навсего пятиюродный кузен, и то под вопросом – если принять на веру сомнительное отцовство, над которым насмехалась тетя Бекки.

«У меня есть предчувствие, что старая леди собирается выкинуть штуку», – сказал дядя Пиппин своей белой кляче.

Хотя никакого угощения так и не подали, на «прием» тети Бекки собрались все Дарки и Пенхоллоу по праву рождения, брака или усыновления. Все, кто сумел добраться до «Сосен». Даже дряхлая, ревматическая Кристиан Дарк, никуда не выходившая годами, заставила зятя привезти ее на своей тележке молочника через лес, что поднимался стеной за домом.

Гармошки складных дверей между двумя покоями тети Бекки были сложены, в гостиной расставили стулья, а сама она, с горящими, как у кошки, глазами, принимала гостей, восседая на большой, орехового дерева, старой кровати под балдахином, завешанным пожелтевшим тюлем. Тетя Бекки спала на этой кровати со времен своего замужества и собиралась умереть на ней. Несколько родственниц уже положили глаз на кровать, и каждая надеялась заполучить почтенное ложе, но сейчас все думали только о кувшине.

Тетя Бекки отказалась наряжаться ради гостей. Сказала Камилле, что не намерена утруждать себя: они этого недостойны. Поэтому, сохраняя царственный вид, она принимала родню в старом, выцветшем красном свитере, ворот которого плотно обхватывал сморщенную шею; седые волосы были закручены в тугой узел, венчающий голову. Правда, тетя надела свой бриллиантовый перстень и заставила бедную Амброзин нанести немного румян ей на щеки.

– Это более чем неприлично в вашем возрасте, – запротестовала та.

– Приличия – чушь собачья, – парировала тетя Бекки. – Я давным-давно распрощалась с ними. Делай, как приказано, Амброзин Уинкворт, и будешь вознаграждена. Не желаю, чтобы дядя Пиппин заявил: «У старушки когда-то был неплохой цвет лица». Нанеси аккуратно и ровно. Никто из них, как бы им ни хотелось, не посмеет потешаться надо мной, иссохшей и изможденной. Ей-богу, Амброзин, не могу дождаться этого дня. Он станет последней радостью, которая выпадет мне на этой стороне вечности, и я намерена насладиться ею сполна. Все эти гарпии явятся сюда, чтобы выяснить, смогут ли они что-нибудь заполучить. А я заставлю их корчиться.

Дарки и Пенхоллоу понимали настроение тети Бекки очень хорошо, поэтому каждый вновь прибывший опасливо приближался к ореховому ложу с горестной уверенностью, что старушка непременно огорошит его каким-нибудь особо ужасным вопросом, вдруг вскочившим ей в голову.

Дядя Пиппин приехал пораньше с изрядным запасом любимой жевательной резинки и занял место у дверей, откуда мог всех видеть и слышать все, что скажет тетя Бекки. Это была его награда.

– Ага, вот явился муж, который сжег свою жену, – припечатала тетя Бекки Стэнтона Гранди, долговязого, худощавого субъекта с саркастической улыбкой.

Он стал изгоем после того, как кремировал усопшую Робину Дарк, на которой женился давным-давно. Клан этого ему не простил, но Стэнтону Гранди было все равно. Вот и сейчас он лишь натянуто улыбнулся, посчитав слова старушки неудачной остротой.

– Вся эта суматоха вокруг кувшина не стоит и пары долларов, – презрительно заметил Гранди, усаживаясь рядом с дядей Пиппином.

Пиппин перекинул жвачку за другую щеку и с легкостью соврал во имя клана.

– Четыре года назад один коллекционер предложил за него тете Бекки сотню долларов, – с чувством сказал он.

Стэнтон Гранди был весьма впечатлен и, не желая этого показывать, заявил, что лично он не дал бы и десяти.

– Тогда зачем ты здесь? – спросил дядя Пиппин.

– Чтобы развлечься, – холодно ответил мистер Гранди. – Из-за этого кувшина все перегрызутся.

Дядя Пиппин от возмущения чуть не проглотил жвачку. Какое право имеет изгой, подозреваемый к тому же в принадлежности к сведенборгианцам, что бы это ни значило[1], насмехаться над причудами Дарков или странностями Пенхоллоу? Он, Пиппин Пенхоллоу, крещенный Александром, имел на это право. Он входил в клан, хоть каким-то боком. Но то, что Гранди, бог знает от кого произошедший, явился с той же целью, разозлило дядю Пиппина. Однако он не успел выразить свое возмущение, потому что появление следующей гостьи временно отвлекло его от наглого Гранди.

– Ну что, не разродилась еще раз на Королевской трассе? – вопросила тетя Бекки у бедной миссис Пол Дарк, которая произвела на свет сына в салоне «форда», выпустив младенца в суровый мир по пути в больницу. Дядя Пиппин озвучил общее мнение клана по этому поводу, когда мрачно изрек: «Никакого порядка, куда ни глянь».

Смешок прошелестел по комнате, пока миссис Пол, с пылающим лицом, добиралась до стула. Но общий интерес тотчас же переметнулся на Мюррея Дарка, красавца средних лет, пожимавшего руку тете Бекки.

– Так-так, пришел взглянуть на Тору, а? Она вон там, за Пиппином и этим Гранди.

Мюррей Дарк пробрался к стулу, мысленно сетуя на то, что принадлежность к клану обрекает на собачью жизнь. Разумеется, он пришел ради Торы. Об этом знали все, включая ее саму. Мюррею было наплевать на кувшин Дарков, но шанс взглянуть на Тору он упустить никак не мог. Уж слишком редко такой шанс у него появлялся.

Он был влюблен в Тору с того воскресенья, когда впервые увидел ее в церкви. Увидел невестой Кристофера Дарка, пьяницы и неудачника, обладающего коварным очарованием, против которого не могла устоять ни одна девица.

Весь клан знал об этом; впрочем, скандала так и не случилось. Мюррей просто решил подождать, когда Крис окочурится. Тогда он женится на Торе. Человек разумный, состоятельный фермер, он обладал бездной терпения. Со временем он утолит свою сердечную страсть.

Впрочем, иногда Мюррей с некоторым беспокойством гадал, долго ли чертов Крис намерен упорствовать. Дарки обладали слишком крепким здоровьем. Ведя жизнь, способную лет за пять убить всякого обычного человека, они могли процветать все двадцать. Крис умирал медленной смертью уже десять лет и еще бог весть сколько собирался протянуть.

– Зря ты не попробуешь лосьон от выпадения волос, – сказала тетя Бекки Уильяму И. Пенхоллоу, который сызмальства выглядел слишком важным и серьезным, чтобы зваться просто Билли. Тетю Бекки он ненавидел с тех пор, как она сообщила ему – раньше всех прочих, – что он лысеет. – Моя дорогая, – в сторону миссис Перси Дарк, – какая жалость, что ты так мало заботишься о цвете лица. У тебя была прекрасная кожа, когда ты приехала в Индиан-Спрингс. И ты здесь? – Вопрос относился к миссис Джим Трент, урожденной Хелен Дарк.

– Разумеется, я здесь, – ответила миссис Джим. – Неужели я настолько прозрачна, что в этом есть сомнения?

– Ты давно забыла о моем существовании, – сухо отозвалась тетя Бекки. – Но любопытство сгубило-таки кошку. Удивительно, сколько всего притянул сюда кувшин!

– Он мне ни к чему, – соврала миссис Джим.

Все знали, что она лжет. Нужно быть полной дурой, чтобы лгать тете Бекки, которую еще никому не удалось провести. Но миссис Джим Трент жила в местечке Три Холма, а все живущие там, по общему убеждению, имели мало здравого смысла.

– Еще не закончил свою историю, Миллер? – спросила тетя Бекки.

Старый Миллер Дарк выглядел глупо. Много лет он твердил о том, что пишет историю клана, но так и не взялся за нее. Подобные дела не делаются в спешке. Чем позже он приступит, тем длиннее будет история. Это женщины вечно куда-то спешат. И Миллер с облегчением уступил место Палмеру Дарку, известному тем, что очень гордился своей женой.

– Она выглядит все так же молодо, а? – весело спросил он у тети Бекки.

– Да, если есть какая-то польза в том, чтобы выглядеть молодо, когда на самом деле ты не молода, – признала тетя Бекки, добавив мимоходом: – Подозреваю, вдовий горб у нее уже наметился. Давно не видела тебя, Палмер. Но ты все такой же, только чуть пополнел. Так-так, а вот и миссис Дензил Пенхоллоу. Само изящество и красота. Слышала, что фруктовая диета полезна. Мне сказали, ты съела все фрукты, что присылали для Дензила, когда он болел прошлой зимой.

– Ну и что в этом такого? Он не мог их есть. И что я должна была с ними делать? Выкидывать, что ли? – поморщилась миссис Дензил. Кувшин кувшином, но она не намерена терпеть унижения от тети Бекки.

Явились две вдовы – миссис Тойнби Дарк, всегда готовая после смерти третьего, и последнего мужа изливать свою скорбь на всех и каждого, и Вирджиния Пауэлл, сохранявшая моложавую привлекательность спустя восемь лет после кончины супруга, но все еще носившая траур и, по слухам, поклявшаяся никогда больше не выходить замуж. Правда, как заметил дядя Пиппин, о претендентах на ее руку и сердце пока никто не слышал.