Люси Мод Монтгомери – В паутине (страница 4)

Миллер Дарк решил все-таки засесть за семейную историю на следующей неделе. Маргарет вдохновилась на новое стихотворение. Пенни Дарк отметил, что ему только пятьдесят два, а Уильям И. забыл про свою лысину. Кертис Дарк, имевший репутацию скверного мужа, подумал, что новая шляпка очень идет его жене и стоит сказать ей об этом по пути домой.

Даже тетя Бекки утратила капельку своей мизантропии. У нее в патронташе имелось еще несколько зарядов. И мысль о том, что она упускает удовольствие выстрелить, угнетала. Тем не менее тетя Бекки позволила остальным гостям занять места в гостиной, не подвергнув их ни унижению, ни болезненным уколам. Разве что справилась у старого кузена Скилли Пенхоллоу, как поживает его брат Ангус.

Все собрание рассмеялось, а кузен Скилли улыбнулся. Тетя Бекки не смогла уколоть его. Он знал, что весь клан цитирует его забавные оговорки, а эта, касающаяся брата Ангуса, уже тридцать лет как покойного, всегда вызывала смех.

В то ветреное утро, много лет назад, мельничная плотина Ангуса Пенхоллоу была снесена мартовским наводнением, и когда к взволнованному Скилли пришел священник, тот встретил его словами: «Сегодня мы все расстроены, мистер Макферсон… Будьте любезны простить нас… Мой чертов братец Ангус смылся ночью».

– Итак, думаю, наконец-то все собрались, – изрекла тетя Бекки. – По крайней мере, все, кого я ждала. И даже те, кого не чаяла увидеть. Не вижу Питера Пенхоллоу и Лунного Человека, но, полагаю, от них вряд ли можно ожидать разумных поступков.

– Питер здесь, – запротестовала его сестра Нэнси Дарк. – Он на веранде. Вы же знаете, Питер ненавидит битком набитые комнаты. Он привык…

– …к безбрежным просторам божьего мира, – подхватила тетя Бекки с иронией.

– Да, это так… Это то, что я имела в виду… что хотела сказать. Питер так же дорожит вами, как любой из нас, дорогая тетя.

– Осмелюсь заметить, что это многое значит. Мной… или кувшином.

– Нет, Питер совсем не думает о кувшине, – сказала Нэнси Дарк, радуясь, что наконец-то обрела твердую почву под ногами.

– Лунный Человек тоже здесь, – добавил Уильям И. – Я его вижу. Он тоже сидит на ступенях веранды. Его не было видно несколько недель, но сегодня он тут как тут. Удивительно, как это ему удается… Всегда держать нос по ветру и ничего не упускать.

– Вчера вечером объявился. Я слышал, как он ночью выл на луну из своей лачуги, – пророкотал Утопленник. – Его следует запереть. Это позор для всей семьи – то, как он живет, слоняясь по острову босиком и в лохмотьях, словно некому о нем позаботиться. Мне плевать, что он недостаточно сумасшедший для психушки. Следует принять какие-то меры.

Тетя Бекки не преминула дать сдачи:

– Это касается большинства из вас. Оставь Освальда Дарка в покое. Он совершенно счастлив в лунные ночи. Кто может сказать о себе то же самое? Несколько часов настоящего счастья – вот все, что позволят нам боги. Освальду повезло. Амброзин, вот ключ от моего обитого медью сундука. Поднимись на мансарду и принеси кувшин Харриет Дарк.

Пока Амброзин Уинкворт ходит за кувшином, а семейное собрание молчит, охваченное лихорадкой нетерпеливого ожидания, давайте посмотрим на них внимательнее, отчасти глазами тети Бекки, отчасти собственными, и познакомимся с ними поближе, особенно с теми, чьим судьбам суждено измениться под влиянием кувшина.

Здесь собрались очень разные люди, каждый со своими семейными и личными секретами, со своей явной, всем открытой жизнью, о которой известно почти все, и тайной, никому неведомой, скрытой даже от тощей, иссохшей Мерси Пенхоллоу, чью скукоженную худобу приписывали неутолимому и всеохватному любопытству, сжигающему эту пролазу и днем и ночью.

В большинстве своем они казались натурами скучными и уравновешенными, каковыми и были, но некоторым выпадали в жизни яркие приключения. Кто-то из них брал красотой, а кто-то – веселым нравом. Одни поражали умом, другие – глупостью. Счастливчики соседствовали с неудачниками, всеобщие любимцы – с изгоями. Встречались такие, кто, будучи осыпан всеми дарами фортуны, уже ничего не ждал от жизни, но попадались и отчаянные души, давно лелеявшие втайне неутоленные желания и готовые пуститься в авантюры.

Взять хотя бы Маргарет Пенхоллоу, бредящую стихами мечтательницу Маргарет Пенхоллоу, которая обшивала всю родню и жила из милости в доме брата, Дензила Пенхоллоу, в Серебряной бухте. Бедняжку с готовностью нагружали работой, но в грош не ставили и без зазрения совести ею помыкали. Она жизнь положила на то, чтобы наряжать других, а сама ходила в обносках.

И все-таки художник в ней гордился своими творениями. Когда какая-нибудь юная красавица вплывала в церковь, одетая в платье ее работы, изнуренная душа Маргарет расцветала, преображаясь. Ведь это она, хотя бы отчасти, сотворила эту красоту. Частица этой красоты принадлежала ей, старой деве Маргарет Пенхоллоу.

Маргарет преклонялась перед красотой, которой было слишком мало в ее жизни. Сама она ничем не поражала воображение, если не считать сияния огромных глаз и изящества рук – прекрасных рук, какие видишь на старинных портретах. В ней было обаяние, не зависящее от возраста и не покинувшее ее с годами.

Вот и сейчас Стэнтон Гранди, глядя на Маргарет, подумал, что она самая изысканная из присутствующих здесь дам того же возраста и если бы он искал вторую жену (в каковой, по счастью, не нуждался), то выбрал бы ее. Маргарет была бы взволнована, узнай она, сколь далеко заходят его мысли.

Правду сказать, Маргарет скорее умерла бы любой ужасной смертью, какую можно придумать, чем созналась бы, что хочет выйти замуж. Если вы замужем, вы что-то значите. В ином случае вы никто. По крайней мере, в клане Дарков и Пенхоллоу.

Она мечтала о собственном красивом домике и хотела усыновить ребенка. Маргарет ясно представляла себе этого малыша, золотоволосого и голубоглазого пухлого херувима с аппетитными ямочками и складочками, чудесными сдобными коленками, представляла, какими сладкими поцелуями будет осыпать его на ночь. Вся таяла от мыслей о нем.

Однако ее нисколько не умиляла орава юных демонов, которых братец Дензил именовал своим потомством. Это были наглые и неприятные сорванцы, издевавшиеся над теткой. Вся ее любовь сосредоточилась на призрачном младенце и еще более призрачном маленьком домике. Если обрести дитя она, наверное, смогла бы, выйдя замуж, то надежды обзавестись собственным жилищем не имелось вовсе.

А еще Маргарет мечтала получить кувшин Дарков. Она хотела этого ради далекой и незнакомой Харриет Дарк, которая всегда внушала ей странные чувства – зависть пополам с жалостью. Харриет Дарк была любима – зримым и осязаемым доказательством чего служил кувшин, переживший эту любовь на сотню лет. И что с того, что возлюбленный Харриет утонул? По крайней мере, он у нее был.

Кроме того, кувшин придал бы Маргарет некую значимость. Она никогда ничего не значила. Она была просто «старой Маргарет Пенхоллоу», оставившей позади пятьдесят лет скуки и унижений и не ожидавшей ничего, кроме скуки и унижений, впереди.

Почему бы ей не претендовать на кувшин? Пусть она и Пенхоллоу, но ее мать была Дарк. Конечно, тетя Бекки не любит ее, но разве есть кто-то, кого тетя любит? Маргарет верила, что имеет полное право получить кувшин, владеть им.

Она вдруг прониклась ненавистью ко всем соискателям, присутствующим в комнате. Если кувшин достанется ей, она убедит невестку, миссис Дензил, выделить ей комнату в обмен на разрешение украсить кувшином каминную полку в семейной гостиной.

Своя комната! Это казалось невозможной мечтой. Пусть у нее никогда не будет уютного домика и голубоглазого златокудрого дитяти, но она могла бы иметь свою комнату. Комнату, куда не посмеет сунуть нос племянница Глэдис Пенхоллоу. Ни сама Глэдис, ни ее визгливые подружки. Пустоголовые трещотки, которым возлюбленные нужны лишь для того, чтобы похваляться ими, разбалтывать всему свету, что сделал или сказал поклонник. Кривляки, из-за которых она чувствовала себя старой, глупой и одинокой.

Маргарет вздохнула и перевела взгляд на охапку лиловых и желтых ирисов, преподнесенных миссис Уильям И. тете Бекки, никогда не любившей цветы. И если тете ничего не говорила их тонкая, экзотичная красота, то для Маргарет она не была потеряна. Маргарет была счастлива, пока смотрела на цветы. В ее воображаемом саду лиловые ирисы цвели повсюду.

Гая Пенхоллоу, сидевшая подле Маргарет, совсем не думала о кувшине. Ей и даром не нужен был этот кувшин, хотя ее мать с ума по нему сходила. Весна пела в крови девушки, Гая целиком ушла в чудесные воспоминания о поцелуе Ноэля и столь же чудесное предвкушение того, как она прочитает его письмо, которое получила на почте по пути сюда.

Слыша, как оно шуршит, надежно спрятанное в потайном месте, она чувствовала радостное возбуждение – тот же трепет охватил ее, когда старая миссис Конрой отдала ей это восхитительное послание, кощунственно засунутое между каталогом для заказов по почте и рекламным проспектом. Она и не мечтала получить от него весточку, ведь они виделись только вчера вечером, и Ноэль поцеловал ее!

Сейчас письмо, спрятанное под платьем, буквально жгло кожу, и Гае хотелось одного: чтобы этот затеянный зловредной старухой дурацкий прием поскорее закончился и можно было бы, оставшись в одиночестве, прочитать послание.