Люси Фоли – Список гостей (страница 24)

— Бродить среди пристроек небезопасно, — деловито говорю я. Там есть старая сельскохозяйственная машина, которая может разрезать человека пополам. — Особенно без фонаря, — добавляю я.

«И особенно настолько пьяного», — думаю я. Хотя, как ни странно, мне кажется, что я защищаю остров от него, а не наоборот.

Он встает и подходит ко мне. Шафер — крупный и пьяный мужчина, к тому же я улавливаю тошнотворно-сладкий запах травы. Я делаю еще один шаг от него и понимаю, что крепко сжимаю кочергу. Затем он снова ухмыляется, показывая кривые зубы.

— Ага. Малышу Джонни пора спать. Знаешь, мне кажется, я перебрал. — Он изображает, как пьет из бутылки, а потом курит. — Я всегда чувствую себя немного не в своей тарелке, когда слишком много и того, и другого. Даже подумал, что мне всякая фигня мерещится.

Я киваю, хотя он меня и не видит. Я тоже.

Я смотрю, как он поворачивается и, пошатываясь, идет к особняку. Наигранное добродушие не убедило меня ни на секунду. Несмотря на ухмылку, он казался несчастным и испуганным одновременно. Он был похож на человека, увидевшего привидение.

День свадьбы. Ханна. Плюс один

Когда я просыпаюсь, голова уже раскалывается. Я вспоминаю, сколько было выпито шампанского, а потом еще и водки. Проверяю часы — семь утра. Чарли крепко спит, лежа на спине. Я слышала его, когда он вернулся ночью и раздевался. И ожидала, что он начнет шуметь и спотыкаться, но, как ни странно, он держал себя в руках.

— Ханна, — прошептал он мне, когда залез в постель. — Я ушел с той пирушки. Выпил только один шот.

Мое раздражение понемногу начинало сходить на нет. Но потом я задумалась: а где тогда он был все это время? С кем. И вспомнила, как он заигрывал с Джулс. И как Джонно спросил, спали ли они друг с другом, но они так и не ответили.

Поэтому я промолчала и притворилась спящей.

Но проснулась немного заведенной. Мне снились какие-то безумные сны. Думаю, во всем виновата водка. Хотя и воспоминание о взгляде Уилла, который он бросил на меня в самом начале вечера. А потом мы говорили в пещере с Оливией: мы сидели так близко в темноте и передавали друг другу бутылку, пока вода облизывала наши ноги в мягком свете свечи. В этом было столько интимности. Я ловила каждое ее слово, пока она рисовала во тьме яркие картины случившегося с ней. Как будто это меня прижали к стене с задранной юбкой и это я чувствую на себе чьи-то прикосновения. Тот парень, может, и был сволочью, но секс с ним, судя по описанию, был довольно горячим. Мне сразу вспомнился тот трепет и азарт, который испытываешь в постели с незнакомцем, когда не представляешь, что будет дальше.

Я поворачиваюсь к Чарли. Возможно, сейчас самое время прервать наш сексуальный «застой», вернуть утраченную близость. Я скольжу рукой под одеялом, поглаживая волосы, покрывающие его грудь, опускаю руку ниже…

Чарли отвечает сонным, удивленным бормотанием. И потом осипшим ото сна голосом говорит:

— Не сейчас, Ханна. Слишком устал.

Я отдергиваю руку как ужаленная. «Не сейчас», — как будто я навязываюсь. Он устал, потому что вчера допоздна занимался бог знает чем, хотя на лодке убеждал меня, что это будет наш выходной. Он же знает, как мне сейчас тяжело. У меня возникает внезапное пугающее меня саму желание схватить книгу с ночного столика и ударить его по голове. Этот внезапный прилив гнева настораживает. Такое чувство, словно это негодование копится во мне уже давно.

Потом в голову закрадывается странная мысль. Я позволяю себе задаться вопросом, каково сейчас Джулс — просыпаться рядом с Уиллом. Я слышала их прошлой ночью — должно быть, как и все в «Капризе». Снова вспоминаю силу его рук, которую я ощутила на себе, когда он вчера помог мне сойти с лодки. А потом думаю о том, как поймала его взгляд вчера вечером, когда он смотрел на меня со странным, немым вопросом. Я чувствовала такую власть, пока он смотрел на меня.

Чарли что-то бормочет во сне, и я улавливаю противный запах нечищеных зубов. Не могу представить, чтобы у Уилла был неприятный запах изо рта. Внезапно мне становится просто необходимо уйти из этой спальни, от этих мыслей.

В «Капризе» царит тишина, поэтому, думаю, я проснулась первая.

Видимо, сегодня довольно сильный ветер, потому что я слышу, как он свистит над старыми камнями дома, пока крадусь вниз по лестнице, и время от времени оконные стекла дребезжат в рамах, будто кто-то только что ударил по ним ладонью. Интересно, самая хорошая погода выдалась вчера? Джулс это не понравится. Я на цыпочках иду на кухню.

Ифа стоит там в накрахмаленной белой рубашке и брюках с планшетом в руке и выглядит так, словно не спала уже несколько часов.

— Доброе утро, — говорит она, и я чувствую, что она внимательно изучает мое лицо. — Как вы себя чувствуете сегодня?

У меня сложилось впечатление, что с ее зорким, оценивающим взглядом Ифа почти ничего не упускает. Она очень даже красива. Мне кажется, что она пытается это скрыть, но красота все равно просачивается. Очерченные темные брови, серо-зеленые глаза. Я бы убила за такую естественную элегантность в стиле Одри Хепберн, за эти скулы.

— Все хорошо, — отвечаю я. — Простите. Я думала, еще все спят.

— Мы начали еще на рассвете, — говорит она. — Сегодня такой важный день.

Я даже почти забыла про саму свадьбу. Интересно, что этим утром чувствует Джулс. Нервничает? Не могу представить, чтобы она переживала хоть о чем-то.

— Разумеется. Я хотела немного погулять. А то голова побаливает.

— Ну что ж, — отвечает она с улыбкой, — безопаснее всего идти на гребень острова, по тропинке мимо часовни, чтобы по другую руку был шатер. Так вы обойдете болота. И возьмите резиновые сапоги у двери — вам надо быть осторожной и держаться сухих частей острова, или увязнете в трясине. И еще на гребне ловит связь, если вдруг захотите позвонить.

Позвонить. Господи, дети! На меня накатывает волна вины, я совсем о них забыла. О собственных детях. Поверить не могу, насколько на этом острове я стала сама не своя.

Я выхожу на улицу и нахожу тропинку или, скорее, то, что от нее осталось. Это не так-то просто, как описывала Ифа: тропинку едва ли можно разглядеть — там всего лишь трава растет не так густо, как в других местах. Пока я иду, облака проносятся над головой, устремляясь в сторону открытого моря. Сегодня определенно ветренее и пасмурнее, хотя время от времени солнце ослепительно прорывается сквозь облака. Огромный шатер слева от меня шелестит на ветру, когда я прохожу мимо. Я могла бы прокрасться внутрь и посмотреть. Но вместо этого меня тянет к кладбищу, справа от часовни. Может, это отражение моего душевного состояния в это время года, того болезненного настроения, которое наваливается на меня каждый июнь.

Блуждая среди надгробий, я вижу несколько кельтских крестов, замечаю изображения якорей и цветов. Большинство камней настолько древние, что надписи на них практически неразличимы. Но даже если так, этого языка я все равно не знаю: гэльский, наверное. Некоторые из надгробий сломаны или уже потеряли свою былую форму. Не думая толком о том, что делаю, я дотрагиваюсь рукой до ближайшего ко мне и чувствую, где грубый камень был сглажен ветром и водой на протяжении десятилетий. И только некоторые здесь выглядят немного новее, возможно, незадолго до того времени, как островитяне уехали навсегда. Но большинство могил сильно поросли сорняками, камни мхом, будто за ними давно не ухаживали.

Затем я натыкаюсь на один, который выделяется, потому что на нем ничего не растет. На самом деле, камень в хорошем состоянии: перед ним стоит маленькая баночка из-под варенья с полевыми цветами. Судя по датам — я быстро подсчитываю — это, должно быть, ребенок, маленькая девочка: «Дарси Модин», — гласит надпись на камне. — «Забрало море». Я смотрю в сторону моря. «Многие утонули, когда мы переправлялись», — сказал нам Мэтти. И я понимаю, что он так и не сказал нам, когда они утонули. Я полагала, это случилось сотни лет назад. Но, может быть, это было совсем недавно. Подумать только, это был чей-то ребенок.

Я наклоняюсь и касаюсь камня. В горле застревает ком.

— Ханна! — я поворачиваюсь к «Капризу». Там стоит Ифа и смотрит на меня. — Вам не сюда! — кричит она, а затем показывает в ту сторону, где тропинка вьется дальше от церкви. — Вам туда!

— Спасибо! — отвечаю я ей. — Простите!

Такое чувство, будто меня застукали на месте преступления.

Чем дальше я ухожу от «Каприза», тем обманчивее становится тропинка. Участки земли, которые выглядят безопасными и сухими, проваливаются под ногами, превращаясь в черную жижу. Холодная болотная вода уже просочилась в правый сапог, и промокший носок хлюпает с каждым шагом. Мысль о телах, лежащих где-то подо мной, заставляет вздрагивать. Интересно, узнает ли кто-нибудь сегодня вечером, как близко к могилам они танцуют?

Я достаю телефон. Связь есть, как и обещала Ифа. Звоню домой. За воем ветра я с трудом распознаю гудки, а потом и мамин голос:

— Алло?

— Я не слишком рано звоню? — спрашиваю ее.

— Боже мой, нет, любимая. Мы уже встали…

Когда она дает трубку Бену, я едва могу понять, что он говорит, у него такой высокий и пронзительный голос.

— Еще раз, что, дорогой? — я прижимаю телефон к уху.

— Я сказал: «Привет, мам». — При звуке его голоса я ощущаю в глубине души ту мощную связь с ним. Когда я пытаюсь сравнить с чем-то мою любовь к детям, то на ум приходит совсем не Чарли. Эта любовь животная, могущественная, инстинктивная. Любовь к родной плоти и крови. Самое близкое сравнение, которое я могу подобрать, — это любовь к Элис, моей сестре.