Люси Фоли – Список гостей (страница 11)
Ханна садится на выступ скалы. Я тоже сажусь, потому что я сюда первая пришла. Очень надеюсь, что Ханна поймет намек и оставит меня в покое. Достаю из кармана пачку сигарет и вытаскиваю одну. Жду, что на это скажет Ханна. Она молчит. Поэтому я решаю пойти дальше, даже проверить ее, и протягиваю ей пачку и зажигалку. Ханна морщится.
— Мне нельзя, — говорит она, а потом вздыхает. — Хотя почему нет? Мы так сюда добирались… меня до сих пор дрожь берет, — и она протягивает руку, чтобы показать.
Ханна закуривает, делает большую затяжку и снова глубоко вздыхает. Сразу видно, что ее начало немного мутить.
— Ничего себе, мне прямо сразу дало в голову. Я так давно не курила. Бросила, когда забеременела. Но я часто курила, когда ходила по клубам. — Она понимающе смотрит на меня. — Да, знаю, ты сейчас подумала, что это было сто лет назад. Чувствуется точно так.
Мне немного стыдно, потому что я и правда так подумала. Но когда я рассматриваю ее чуть внимательнее, то замечаю, что одно ухо проколото четыре раза, а на запястье из-за рукава выглядывает татуировка. Может, у нее есть другая сторона. Ханна делает еще одну глубокую затяжку.
— Боже, как приятно. Когда бросила, то считала, что в конце концов забуду этот вкус и не буду о нем вспоминать. — Она громко и искренне смеется. — Ага, размечталась.
После этого Ханна выдыхает идеальное колечко из дыма. Несмотря ни на что, меня это впечатляет. Каллум как-то пытался так сделать, но у него так и не получилось.
— Так ты поступила в универ, да? — спрашивает она.
— Да, — отвечаю я.
— Какой?
— В Эксетере.
— Он же вроде хороший?
— Ну да, — пожимаю я плечами. — Пожалуй.
— А я не поступала, — говорит Ханна. — И никто в моей семье не ходил в универ, — она прокашливается. — Кроме моей сестры Элис.
Я и не знаю, что на это сказать. В моем окружении все поступали в университет. Даже мама ходила на актерские курсы.
— Элис всегда была умнее всех, — продолжает Ханна. — А я в нашей семье была самой взбалмошной, представь себе. Мы обе ходили в отстойную школу, но Элис закончила на отлично, — она стряхивает с сигареты пепел. — Прости, я знаю, что достаю. Просто последнее время часто о ней думаю.
Я замечаю, как меняется ее выражение лица. Но мне кажется, что раз мы совсем не знакомы, я не могу ее об этом спросить.
— Ну да ладно, — меняет тему Ханна. — Тебе нравится в Эксетере?
— Я туда больше не хожу, — отвечаю я. — Я бросила.
Не знаю, почему это сказала. Было бы намного проще подыграть и притвориться, что я все еще там учусь. Но я внезапно почувствовала, что не хочу ей врать.
— Правда? — хмурится Ханна. — Так тебе там не понравилось?
— Нет, — говорю я. — Просто… у меня был парень. И он меня бросил.
Боже, как жалко это звучит.
— Видимо, он та еще скотина, — замечает Ханна. — Если ты бросила из-за него универ.
Когда я думаю обо всем, что произошло за последний год, в голове одновременно сгущается туман и куда-то исчезают все мысли, и я не могу мыслить здраво и разложить все по полочкам. Это абсолютно нелепо, особенно сейчас, когда я, наоборот, пытаюсь собраться. Думаю, не рассказав всех подробностей, это невозможно объяснить. Поэтому я лишь пожимаю плечами и говорю:
— Пожалуй, он был моим первым настоящим парнем.
«Настоящим» — значит кем-то больше, чем просто интрижка на маленьких вечеринках. Но этого я Ханне не скажу.
— И ты его любила, — добавляет она.
Это не вопрос, так что мне необязательно отвечать, но я все равно киваю.
— Да, — говорю я тихим и хриплым голосом. Я не верила в любовь с первого взгляда, пока не увидела Каллума на вечеринке первокурсников, этого парня с черными кудряшками и голубыми глазами. Он так чувственно мне улыбнулся, и я сразу решила, будто знаю его. Как будто нам суждено было найти друг друга и быть вместе.
Каллум первым сказал: «Я тебя люблю». А я так боялась показаться сволочью. Но в конце концов мне тоже
— Дело не только в том, что он меня бросил, — быстро продолжаю я. — А как бы… — я тоже делаю глубокую затяжку, мои руки трясутся. — Думаю, если бы Каллум меня не бросил, то всего остального не произошло бы.
— Всего остального? — спрашивает Ханна. Она садится на краешек скалы, явно заинтригованная.
Я не отвечаю. Пытаюсь придумать, как сменить тему, но не нахожу нужных слов. Но она и не давит. Между нами повисла длинная пауза, и мы просто сидели и курили.
— Черт! — вздрагивает через некоторое время Ханна. — Мне кажется, или уже сильно потемнело с тех пор, как мы тут сели?
— Наверное, солнце уже садится, — замечаю я.
Нам его отсюда не видно, потому что пещера выходит не в том направлении, но небо уже подернулось розовой пеленой.
— О боже, — говорит Ханна. — Нам нужно возвращаться к «Капризу». Чарли ненавидит опаздывать. Учительские замашки. Пожалуй, я могу еще десять минут попрятаться, но… — и она тушит сигарету.
— Иди, — отмахиваюсь я. — Это неважно.
Она прищуривается.
— А звучало так, будто важно.
— Нет, — заверяю ее я. — Честно.
Поверить не могу, что практически рассказала ей обо всем. Я никому об этом не говорила. Даже своим друзьям. Но это такое облегчение. Если рассказать, то назад уже не вернуть. И тогда мир об этом узнает: что я сделала.
Ифа. Свадебный организатор
Семь часов. В столовой все накрыто. Фредди позаботился о еде, так что у меня есть свободные полчаса. Я решаю сходить на кладбище. Там нужно заменить цветы, завтра точно будет не до этого.
Когда я выхожу, солнце только начинает садиться, расцвечивая воду огненными всполохами. От этого туман, охраняющий секреты болота, становится розовым. Это мое любимое время суток.
Наверху сидят гости: я слышу их плывущие вниз голоса, когда выхожу из «Каприза». Они звучат громко и немного невнятно — без сомнения, это «Гиннесс» постарался.
— Надо как следует отпраздновать.
— Да, мы сделаем хоть
Меня подмывает остаться и подслушать — убедиться, что они не планируют устроить хаос на моем празднике. Но их варианты звучат вполне безобидно. И в любом случае, у меня не так уж много времени.
В этот вечер остров выглядит особенно красиво, освещенный лучами заходящего солнца. Но, наверное, он больше никогда не покажется мне настолько прекрасным, каким я его запомнила во время детских поездок. Мы вчетвером приезжали сюда всей семьей на летние каникулы. Больше никто на свете не знал такой безмятежности. Но это лишь ностальгия — тирания тех воспоминаний детства, которые кажутся такими золотыми, такими совершенными.
Когда я дохожу до кладбища, то слышу шепот, среди надгробий гуляет легкий ветерок. Может, он предвещает нам завтрашнюю погоду. Иногда, когда поднимается настоящий ветер, складывается ощущение, что он приносит с собой голоса женщин из прошлых веков, исполняющих
Могилы здесь расположены необычайно близко друг к другу, потому что подходящей земли на острове не хватает. И даже сейчас болото уже начало обгрызать края, засасывать пару могил, пока от них не осталось только несколько сантиметров. Некоторые из надгробий придвинулись еще ближе, наклоняясь к соседям, будто делясь секретом. Те имена, которые еще можно различить, на Коннемаре были распространены: Джойс, Фоли, Келли, Коннели.
Так странно думать о том, что мертвых на этом острове гораздо больше, чем живых, — даже сейчас, с учетом гостей. Завтра равновесие восстановится.
Об этом острове гуляет куча местных суеверий. Когда мы с Фредди купили «Каприз» где-то год назад, на него больше никто не претендовал. К людям с острова всегда относились с опаской, воспринимали их как отдельный вид.
Я знаю, что жители материка считают нас с Фредди чужаками. Я, «новомодная» горожанка Дублина, и Фредди, англичанин — парочка, которая не соображает, которая слишком много на себя взяла. Которая не знает о темной истории Иниш ан Амплора, о его призраках. На самом деле, я знаю этот остров намного лучше, чем они думают. В каком-то смысле даже лучше, чем любое другое место за всю мою жизнь. И я не боюсь того, что здесь водятся привидения. У меня они тоже есть. И я привожу их с собой, куда бы ни пошла.
— Я скучаю, — тихо говорю я и наклоняюсь. А надгробие просто стоит, тихое и нерушимое. Я касаюсь его кончиками пальцев. Оно грубое, холодное, неподатливое — совсем не то, что тепло щеки или мягких упругих локонов, которые я так отчетливо помню.
— Но надеюсь, что ты будешь мной гордиться. — Я чувствую это снова всякий раз, когда сижу здесь на корточках: знакомый бессильный гнев, поднимающийся во мне и оставляющий во рту горькое послевкусие.
И тут я слышу карканье, доносящееся откуда-то сверху, — словно насмешка над моими словами. Сколько бы раз я ни слышала этот звук, все равно кровь стынет в жилах. Я смотрю наверх и вижу его: наверху разрушенной часовни сидит большой баклан, его кривые черные крылья раскрыты, будто разложили сломанный зонтик. Баклан на колокольне — плохая примета. Его в этих краях называют «дьявольской птицей».