Льюис Мамфорд – Искусство и техника (страница 2)

Насилие и нигилизм: гибель человеческой личности. Вот сообщение, которое современное искусство приносит нам в мгновения своей величайшей свободы и чистоты; и это, очевидно, не противоядие к дегуманизации, которую производит техника.

Большинство великих художников последних двух столетий – и я думаю, что это в равной степени верно для музыки, поэзии и живописи, а в известной степени и для архитектуры – восставало против машины и провозглашало независимость человеческого духа: его автономность, его спонтанность, его неисчерпаемую энергию созидания. В самом деле, религиозный импульс, подавленный институционализмом разных церквей, в это время выражался главным образом в искусствах, и потому великими святыми последнего века были великие художники – например, ван Гог, Райдер[2] или Толстой. Эта сильная реакция против слишком единодушной приверженности к механическим изобретениям и практическим усилиям поспособствовала тому, чтобы на свет появились великие произведения музыки и живописи – вероятно, столь же великие, какими может похвастать любое другое столетие. В великой симфонической музыке XIX века человеческий дух утилизировал свойственное ему разделение труда, специализацию функций и сложную организацию времени и ритма для того, чтобы выразить трагические порывы души и радостные триумфы этой новой эпохи. В силу традиционного разделения искусства и техники мы еще должны в достаточной мере уяснить, что симфонический оркестр – это триумф инженерии и что его продукты, такие как музыка Моцарта и Бетховена, даже в своем эфирном и символическом состоянии, скорее всего, переживут все наши стальные мосты и автоматы.

Однако этот протест был возможен, эти триумфы могли быть выражены только коль скоро вера в человеческую личность, и особенно во внутреннюю жизнь, в творческий момент, оставалась господствующей, и эта вера была перенесена от более старых культур, которые питали человеческий дух. К концу XIX века этот выразительный протест, протест, заставляющий нас вспомнить о чем-то важном, стал затухать. В настроении покорности и самоотречения, которое столь чутко отразил Генри Адамс, люди стали поклоняться машине и ее господам. Если кто и был невозможен, писал Генри Адамс, то это поэт, а не бизнесмен. Мы создали перевернутый мир, мир, в котором машины обрели автономию, а люди стали услужливыми и механическими: то есть обусловленными вещами, экстернализованными, дегуманизированными – разъединенными со своими историческими ценностями и целями. И вышло так, что одна целая часть человеческой жизни, его глубочайшие желания и порывы, его способность наслаждаться любовью и давать ее, давать жизнь и получать ее от своих сочеловеков, была подавлена. Эти глубокие органические импульсы, для которых искусство является суррогатом в непосредственном действии и одновременно предельным выражением этого действия, как оно передается в жизнь других людей – вся эта часть человеческой природы становилась все более пустой и бессмысленной. Искалеченные фантазии, организованные фрустрации, которые мы сегодня видим на всякой представительной выставке современной живописи – это столь многочисленные симптомы глубокой личной отрешенности, о которой уже говорилось. Структура и целеполагание постепенно исчезли, вместе с личностью, которая когда-то, по своему праву, их воплощала. Человек стал изгнанником в этом механическом мире – или, скорее всего, дела обстоят еще хуже, потому что он стал Перемещенным Лицом.

С одной стороны, благодаря развитию техники мы произвели новый вид среды и высокоорганизованный порядок жизни, который в невероятной степени удовлетворяет потребности человека жить в упорядоченном и предсказуемом мире. Есть нечто благородное, как давно заметил Эмерсон, в том факте, что наши железные дороги, наши океанские пароходы, наши самолеты работают по расписанию почти столь же неизменному, как движение небесных тел. Единообразие, регулярность, механическая аккуратность и надежность – все это было доведено до исключительного градуса совершенства. И ровно так же, как автономная нервная система и рефлексы человеческого тела освобождают ум для осуществления высших функций, этот новый вид механического порядка должен был бы принести сходную свободу, сходное освобождение энергии для творческих процессов. Благодаря тому что мы достигли механического порядка на всей планете, видение Исайи может и в самом деле стать реальностью – видение об универсальном обществе, в котором люди освободятся от привычек к враждебности и войне. В конце концов эти проявления агрессии, вероятно, были естественными следствиями неуверенности в будущем, в периоды, когда вечно не хватало еды или товаров для жизни: в эти периоды только власть имущие могли собрать для себя все ресурсы, необходимые людям, чтобы в полной мере быть людьми.

Однако добрая фея, заведовавшая развитием техники, не сумела предотвратить проклятие, которое сопровождало этот истинный дар: проклятие, которое происходило от излишней приверженности к внешнему, количественному, измеримому. Ведь при этом обеднела наша внутренняя жизнь: как на наших фабриках, так и во всем нашем обществе, автоматическая машина стремится заместить личность и принимать все ее решения, а чтобы работать без рывков, она анестезирует всякую часть личности, которую не так легко подчинить ее механическим нуждам.

Все это вернейшие общие места нашего «интересного времени» – я лишь напоминаю вам о том, что вы уже и так знаете. С одной стороны, высочайший уровень научного и технического совершенства, как в случае с атомной бомбой; с другой стороны, моральное разложение, ведь эта бомба использовалась не для того, чтобы победить армии, а для уничтожения беззащитных людей случайным образом. С одной стороны, интеллектуальная зрелость, которую демонстрируют совместные действия в науке; с другой – чудовищная эмоциональная незрелость, которую демонстрирует, например, случай с физиком-предателем Фуксом[3]. Внешний порядок – внутренний хаос. Внешний прогресс – внутренний регресс. Внешний рационализм – внутренняя иррациональность. В этой безличной и чрезмерно дисциплинированной машинной цивилизации, столь гордой своей объективностью, спонтанность слишком часто принимает форму преступных деяний, а креативность находит свой главный открытый выход в разрушении. Если это кажется преувеличением, то это лишь благодаря иллюзии безопасности. Откройте глаза и оглядитесь вокруг!

Итак, я выставил перед вами эти парадоксы и противоречия с самого начала, хотя они могут и обескуражить – но я сделал это, поскольку я верю, что отношения между искусством и техникой дают нам значительные ключи к любому другому типу деятельности и могут даже дать понимание того, как прийти к цельности. Великая проблема нашего времени – восстановить равновесие и целостность современного человека, дать ему способность повелевать машинами, которые он создал, вместо того чтобы быть их беспомощным сообщником или пассивной жертвой; вернуть в самое сердце нашей культуры то уважение к существенным свойствам личности, ее способности созидать и ее автономии, которую западный человек потерял в тот момент, когда отодвинул свою собственную жизнь на второй план ради того, чтобы сосредоточиться на улучшении машины. Коротко говоря, проблема нашего времени состоит в том, как предотвратить наше собственное самоубийство именно в тот момент, когда мы на вершине и на пике наших односторонних механических триумфов.

Вне всякого сомнения, есть и множество других великолепных причин для того, чтобы изучить отношения искусства и техники, а в более счастливую эпоху истории я мог бы испытать искушение задержаться на этих вопросах более подробно, чем я намереваюсь сделать это в лекциях, читаемых сейчас. Однако в наши дни всякий умный наблюдатель знает – как это впечатляюще продемонстрировал, среди прочих, и мистер Арнольд Тойнби, – что наша цивилизация не может бесконечно продвигаться в той манере, как это происходит сейчас. Словно пьяный машинист локомотива во главе стремительного поезда, летящего через темноту на скорости сто миль в час, мы промчались мимо предупредительных сигналов, не осознавая, что наша скорость, которая происходит от нашего механического могущества, лишь увеличивает нашу опасность и сделает крушение еще более смертоносным. Если мы способны найти другое направление для нашей цивилизации, каждая часть нашей жизни должна быть изучена заново и перезагружена, всякую деятельность следует подвергнуть критике и переоценке, всякая институция должна стремиться к своему обновлению и реновации. Именно в тех областях, где современный человек казался наиболее процветающим и находился в наибольшей безопасности, где он наиболее эффективен, где он наиболее искушенно мыслит, мы начинаем осознавать, что что-то ускользнуло из его плана, что-то очень существенное для его органического равновесия и развития.

Что это за недостающий элемент? Я предполагаю, что этим недостающим элементом является человеческая личность. Наша сила и знание, наши научные открытия и наши технические достижения – все это словно бы взбесилось, поскольку западный человек отвернулся от самого стержня и центра своей собственной жизни. Он не просто потерял уверенность в себе: он сделал свою собственную жизнь незначительной, и потому он также находит весь остальной мир столь же пустым и лишенным ценностей, в той же степени незначительным. Все в большей и большей степени, начиная с XVI столетия, современный человек моделировал себя по образу машины. Несмотря на разного рода сентиментальные терзания – выраженные в романтическом движении, в национализме, в реактивации христианской теологии, западный человек стремился жить в неисторическом и безличном мире материи и движения, в мире, в котором нет ценностей, кроме ценности количественной, в мире причинно-следственных связей, а не высоких человеческих целей. Даже в тот момент, когда он углублял свою жизнь посредством исследований человеческой души, как это несомненно сделали Зигмунд Фрейд и его последователи в психологии, он использовал свое новоприобретенное знание в большой степени лишь для того, чтобы продолжить общий процесс самообесценивания.