Льюис Мамфорд – Искусство и техника (страница 3)
В таком мире жизнь человеческого духа ограничена той частью, которая прямо или не напрямую служит науке и технике; все прочие интересы и деятельности личности подавляются как «необъективные», эмоциональные и, следовательно, нереальные. Такое решение, в свою очередь, изгнало искусство, поскольку искусство – это одна из существенных сфер автономной и творческой деятельности человека. Искусство как пространство символа и формы, схемы и осмысленности стало зачумленной областью современной жизни, внутри обветшалых особняков которой несколько благочестивых распорядителей и семейных слуг вели безнадежное сражение против забвения и окончательной заброшенности опустевших домов. Вот почему, при всей нашей хваленой эффективности машин, при всем нашем сверхизобилии энергии, пищи, материалов и изделий, не произошло соразмерного улучшения в качестве нашей повседневной жизни, вот почему множество устроенных и хорошо питающихся людей в нашей цивилизации живут в эмоциональной апатии и умственном оцепенении, в скучной пассивности и с измельчавшими желаниями – жизнями, которые не оправдывают действительных потенциалов современной культуры.
Мое особое намерение в этих лекциях, таким образом, проистекает из нашей общей ответственности по восстановлению порядка, ценности и целесообразности человеческой жизни в наибольшем возможном масштабе. Это подразумевает две вещи. Нам нужно разобраться, как сделать нашу субъективную жизнь более дисциплинированной и решительной, обладающей большими качествами из тех, которые мы влили в машину, так что мы не должны уравнивать нашу субъективность с тривиальным или напрасным, беспорядочным и иррациональным, как если бы единственная дорога к свободной креативности лежала через полный отказ от попытки коммуницировать и сотрудничать с другими людьми. Когда общество здорово, художник укрепляет его здоровье; но когда общество больно, он сходным образом увеличивает его болезни. Возможно, это и является причиной, по которой моралисты, вроде Платона или Толстого, пишущие во время упадка, с подозрением смотрят на художников и поэтов. Хотя эстетические движения нашего времени – пост-импрессионизм, футуризм, кубизм, примитивизм, сюрреализм – научили нас многому о природе нашей цивилизации, сами они, с этой точки зрения, столь обусловлены той самой дезинтеграцией, которой они подпитываются, что, не пережив глубокого духовного переворота, сами они неспособны принести новое равновесие и безопасность в нашу жизнь.
К счастью, то тут, то там находятся и истинно цельные личности среди художников. Носители лучшего прошлого, провозвестники лучшего будущего действительно находятся: такие люди, как скульптор Наум Габо или архитектор Фрэнк Ллойд Райт; художники, работа которых снова обретает свежий смысл для молодого поколения. Но если наша жизнь в целом должна приобрести качества, предвосхищенные в работе этих художников, сам мир техники тоже должен быть трансформирован: спасение заключается не в прагматичной адаптации человеческой личности к машине, а в реадаптации машины, которая сама является продуктом жизненных потребностей в порядке и организации, к человеческой личности. Человеческий образ действий, человеческая мера, человеческий темп и, прежде всего, человечная цель должны преобразить деятельность и процессы техники, умеряя их, когда они становятся опасными для развития человека, и даже временно пресекая их – как более благоразумное мировое правление пресекало бы современное развитие в области атомной энергии – до тех пор, пока не будут созданы подходящие политические инструменты и общественные институты, которые будут направлять технику в русла человеческого развития. Если наша цивилизация не обречена двигаться дальше по пути дезинтеграции, которую ярко демонстрируют положение в искусстве и технике, мы должны спасти и освободить из плена Перемещенное Лицо; а это значит, что мы снова должны влить в искусство часть той витальности и энергии, которая теперь почти полностью опустошена обезличенными техническими устройствами.
Я уже частично определил содержания понятий «искусство» и «техника» в сказанном выше, но позвольте теперь мне еще несколько уточнить эти определения. «Техника» – это слово, которое пришло в английский язык лишь недавно; люди все еще пытаются произносить его на французский манер, technique, и тем самым придают ему несколько иное значение. Обычно мы используем слово «технология» для того, чтобы описать и поле практических искусств, и систематическое исследование их операций и продуктов. Для ясности я предпочитаю использовать только слово «техника» для описания самого поля, той области человеческой деятельности, в которой благодаря энергичной организации процесса работы человек контролирует и направляет природные силы для собственных целей.
Техника началась, когда человек впервые использовал свои пальцы подобно тому, как теперь он орудует пинцетом, или когда швырял куда-то камень: как и искусство, техника укоренена в использовании человеком своего собственного тела. Но человек продолжил развивать свои технические способности – медленно, неравномерно и лишь изредка такими стремительными рывками, какие мы наблюдали в течение последнего столетия, так что теперь он расширил ряд и силу многих своих природных способностей – он может убивать на расстоянии пяти тысяч ярдов; а в некоторых сложных математических вычислениях он может при помощи электронного мозга за несколько секунд выполнить операции, которые в ином случае могли бы потребовать упорного труда на протяжении целой жизни.
Все эти увеличенные человеческие силы – результат человеческих желаний, человеческой изобретательности, человеческих стараний. Как бы внушительно автоматически ни выглядела машина, где-то в темноте за ней всегда скрывается человек, настраивающий ее, поправляющий ее и возящийся с ней; и машина сама есть наполовину раб, наполовину божество. Можно, в сущности, назвать машину тотемным животным современного человека.
Искусство, в единственном смысле, в котором возможно отделить искусство от техники, – это в первую очередь царство личности; и целью искусства, помимо различных случайных технических функций, которые могут быть с ним связаны, является расширение пространства личности, так, чтобы чувства, эмоции, настроения и ценности в особой индивидуализированной форме, в которой они происходят в одном-единственном человеке, в одной отдельной культуре, могли бы передаваться со всей своей силой и смыслом другим личностям или другим культурам. Симпатия и эмпатия – это характерные для искусства пути: это со-чувствование, в-чувствование в сокровеннейшие переживания других людей. Произведение искусства – это видимый родник с питьевой водой, благодаря которому люди приобщаются к глубоким подземным источникам общечеловеческого опыта. Искусство происходит из человеческой потребности создать для себя, сверх чисто животной необходимости выжить, мир, полный смысла и ценности, – из потребности жить, интенсифицировать и проецировать в более устойчивых формах те драгоценные составляющие своего опыта, которые в противном случае слишком быстро ускользают между пальцами или слишком глубоко погружаются в подсознание.
В силу своего происхождения и целей смыслы искусства принадлежат к другому порядку и отличаются от операционных смыслов науки и техники: они относятся не к внешним средствам и последствиям, а к внутренним трансформациям, и если произведение искусства не вызывает этих внутренних трансформаций, оно либо формально, либо мертво. Технические изобретения имеют свою параллель в органической деятельности, которую демонстрируют другие живые существа: пчелы строят ульи по инженерным принципам, электрический угорь может производить удары высоковольтного тока, летучая мышь разработала свой радар для полетов в темноте задолго до того, как это сделал человек. Однако искусства представляют особую человеческую потребность и основываются на свойстве, которое присуще только человеку: способности к символизму. В отличие от животных, человек может не просто отвечать на видимые или слышимые сигналы; он также способен абстрагировать и воспроизводить части своего окружения, части своего опыта, части самого себя в отделяемой и устойчивой форме символов. Вместе со звуками, которые выходят из его рта, когда он еще лопочет, с образами, которые вьются у него в голове, отрываясь от видимого мира, как ночью, так и днем, а в конце концов и со многими другими видами звуков и образов, форм и структур, человек нашел способы интернализировать внешний мир и экстернализировать свой внутренний мир. Задолго до того, как человек достиг какой-либо степени случайного прозрения или рационального порядка, задолго до того, как он задумался об управлении безличными силами, в искусствах он развил особый способ устойчиво сохранять, вспоминать и делиться с другими своим существенным опытом жизни. Даже сегодня, вероятно, имеет некоторое значение то, что ребенок развивает узнаваемые жесты и начинает лопотать и использовать различимые словоподобные звуки обычно еще до того, как начинает ползать или ходить: функция коммуникации предшествует функции работы и имеет гораздо большее значение для развития человеческого общества.