Льюис Мамфорд – Искусство и техника (страница 1)
Льюис Мамфорд
Искусство и техника
Lewis Mumford
Art and Technics
В книге содержатся упоминания компании Meta Platforms Inc., включенной в Перечень общественных объединений и религиозных организаций, в отношении которых судом принято вступившее в законную силу решение о ликвидации или запрете деятельности по основаниям, предусмотренным Федеральным законом от 25.07.2002 № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности».
© Издательство Института Гайдара, 2025
Эти лекции издаются в той форме, в которой они были прочитаны, – опущены лишь спонтанные отклонения, которые опустить было необходимо. Эти лекции были написаны для чтения вслух, и хотя такая форма могла бы, вне всяких сомнений, оказаться сложной, если бы разговор был длиннее, мне представляется, что в столь краткой форме, как эта книга, представляющая собой своего рода ориентир, предлагаемые лекции, если бы им был придан более острый стиль письменной прозы, потеряли бы больше, чем приобрели. Я опустил некоторые незначительные подробности и дополнения в лекции об архитектуре, однако это не привело к изменениям в смысле сказанного. Пользуюсь случаем, чтобы еще раз поблагодарить тех, кто присутствовал на этих лекциях, за их терпение, полное радости, и внимательное участие.
Искусство и символ
Приступая к серии лекций, вероятно, будет правильным установить некоторую общую точку зрения, с которой согласны и лектор, и его слушатели; и чтобы удостовериться в том, что такая точка согласия существует, я начну с банального наблюдения – мы живем в интересное время! Это не столь уж невинное общее место, как вам может показаться; ведь подобно тому, как китайцы, пережившие множество эпох беспорядка и насилия, подобных нашей эпохе, я также хотел бы использовать слова «интересное время» в несколько язвительном смысле. Рассказывают, что обыкновенно какой-нибудь китайский ученый, желая высказать ядовитое проклятие своему врагу, говорил всего лишь: «Чтоб ты жил в интересное время!» Китайцы знали, что многие хорошие вещи не могут претвориться в жизнь посреди моральных оползней и политических землетрясений.
Что делает наше время столь интересным – это, разумеется, число потрясающих противоречий и трагических парадоксов, с которыми мы сталкиваемся на каждом углу и которые берут суровый налог с наших человеческих способностей понимания, выпуская на волю силы, которые нам не хватает уверенности контролировать. Мы видим голод среди изобилия, как видят его и по сей день миллионы несчастных в Индии; мы видели искреннее отречение от войны как таковой, последовавшее за Первой мировой, а следом опять возвысились военные диктатуры; даже сегодня мы видим ненависть, которую производит тоталитаризм, в нашей собственной конституционной республике, видим множество самых отвратительных свойств тоталитаризма, в том числе истеричное поклонение военному лидеру. И также обстояло дело со многими событиями, которые поначалу казались благословениями. И с определенностью можно сказать, что предметы настоящих лекций, а именно Искусство и Техника, не избежали этих противоречий.
Три с половиной столетия тому назад Фрэнсис Бэкон приветствовал прогресс наукоучения и механических изобретений как самые надежные средства для облегчения положения человека: при помощи немногих уважительных жестов он отвернулся от религии, философии и искусства и возложил все надежды на улучшение человечества на развитие механических изобретений. И даже свою смерть он встретил, не написав череду заключительных афоризмов о том, как следует жить, а в результате одного из первых опытов использования льда для сохранения пищи. Ни Бэкон, ни его ревностные последователи в науке и технике, ньютоны и фарадеи, уотты и уитни, ни в какой мере не предвидели, что вся наша с трудом завоеванная власть над физическим миром в XX веке может привести к угрозе существования для всего человеческого рода. Если бы при помощи какого-то ясновидения Бэкон мог бы проследить заключительные следствия того прогресса, которые он предсказывал с таким беспрецедентным оптимизмом, он, наверное, решил бы, что вместо своих умозрений о науке нужно писать шекспировские пьесы – ведь это занятие куда более невинное. Бэкон не предвидел того, что очеловечивание машины может иметь парадоксальный эффект механизации человеческого; и что в этот роковой момент другие искусства, которые когда-то столь сильно питали человечность и духовное начало, станут в равной степени пересохшими и столь неспособными действовать как противоядие для этого одностороннего технического развития.
Ни одна из этих тенденций пока еще не доведена до своего окончательного предела, и мы должны быть благодарны за это: на дворе все еще 1951 год, а не «1984-й». Однако в недавней книге, которую следовало бы обсуждать и размышлять о ней более широко, чем это случилось, Родерик Сайденберг создал полотно тенденций тяготения к механической организации и автоматизма, которые оттесняют человека из центра мира и редуцируют его до жалкой тени машины, которую он же и создал; и из его анализа совершенно ясно, что если ныне действующие силы не будут контролироваться и не будут перенаправлены, близится катастрофа, и на свет явится новое существо, которое Сайденберг называет «Постисторическим Человеком» – так и называется его книга – и этот человек займет место на сцене, или, вернее, сольется с реквизитом, декорациями и световыми приборами, и станет, так сказать, неразличим среди всей этой машинерии.
Если такая судьба была бы единственной, что может нас ожидать, в последней попытке сохранить себя мы могли бы принять совет Сэмюэла Батлера, данный им в романе «Едгин», и не просто разрушить все наши старые машины, но и сурово наказывать за попытки построить новые. Однако ни одна из этих альтернатив, само собой, не должна быть принята, по крайней мере до тех пор, пока мы не предприняли смелую попытку объединить механическое и личное, объективную и субъективную стороны нашей жизни, чтобы снова установить между ними органическое рабочее отношение. Однако прежде, чем у нас появится энергия на такое усилие, мы должны продемонстрировать лучшее понимание нашего сегодняшнего состояния, чем большинство из нас показывали до сих пор.
В течение последних двух столетий происходила широкая экспансия материальных средств для жизни по всему миру. Однако вместо того, чтобы таким образом произвести положение, при котором широко распространен досуг, благоприятный для культивирования внутренней жизни, производства искусства и потребления удовольствий, которые искусство дает, мы обнаруживаем себя более вовлеченными в процесс механизации, чем когда-либо. Даже значительная часть наших фантазий больше не производится нами самими: они не обладают реальностью, они неосуществимы, если они не впряжены в машину, и без помощи радио и телевидения им вряд ли хватит энергии для того, чтобы поддерживать свое существование. Сравните наше теперешнее состояние с тем, которое сопровождало относительно примитивное в техническом плане XVII столетие. В это время добропорядочный лондонский бюргер, Сэмюэл Пипс, человек практичный и напряженно работающий управленец, выбирал слуг в свой дом, исходя, среди прочего, из того, обладают ли они хорошим голосом, чтобы они могли участвовать в совместном вечернем пении – таков был обычай, принятый в этой семье. Эти люди не просто пассивно слушали музыку, но могли и создавать ее или, по крайней мере, просто воспроизводить на собственный манер. В наши дни, по контрасту, мы часто видим людей, расхаживающих по Риверсайд-драйв и слушающих музыкальную программу по радио, и их даже не посещает мысль, что они могли бы свободно петь на свежем воздухе без какой-либо механической помощи.
Хуже того, сам рост механических приспособлений дал людям ложный идеал технического перфекционизма, так что если они не могут состязаться с изделиями, произведенными машиной, или с теми, кто в силу профессиональной подготовки признает эти изделия пригодными для такого публичного появления, они слишком с большой готовностью отсаживаются на заднее сиденье. И в довершение всего, без какого-либо желания это поменять, в особых областях искусства и прежде всего в живописи, в которой раньше более всего расцветали свобода и креативность, мы обнаруживаем, что символы, которые глубже всего выражают эмоции и чувства нашей эпохи – это череда дегуманизированных кошмаров, которые переносят в художественную форму или ужас и насилие, или пустоту и отчаяние наших времен. Вне всякого сомнения, одна из величайших картин нашего времени – это «Герника» Пабло Пикассо, а сам он – один из величайших художников наших дней, способный на прекрасное ритмическое выражение, подобное тому, как ритм чувствует танцор; ритм – это дар, который недавно еще раз выявила стробоскопическая камера.[1] Однако свежие символы, которые рождаются от движений руки этого мастера, обнажают главным образом раны и шрамы нашего времени, и ни единого намека на новое воссоединение. Временами, как в предварительных набросках к «Гернике», эмоция столь сильно раздирает душу, что следующим шагом будет или сумасшествие, или самоубийство.