Людовица Екай – Скол (страница 7)

У меня была квартальная презентация — слайды по новой кампании, ничего особенного, типовой шаблон. Я открыла его. Посмотрела на шрифт. На отступы. На выравнивание заголовка относительно картинки.

Что-то было не так.

Я сидела минут двадцать, переставляла, выравнивала, меняла кегль на полпункта, отодвигала логотип на два пикселя. Я понимала, что никто, кроме меня, этого не заметит. Что если я отдам как есть — пройдёт. Что я сижу над этим не для них.

Я сидела для себя.

Это было то самое чувство меры — то, о котором говорила Ирина Ефимовна. Оно жило во мне, никуда не делось. Оно просто переехало — из эскизов в кегль на полпункта, в отступ заголовка, в выравнивание логотипа. Оно научилось прятаться в местах, где его никто не увидит.

Я доделала презентацию. Закрыла ноутбук.

На антресоли, под одеялами, лежала серая папка с разлохмаченной тесьмой.

Илья на кухне открыл второе пиво.

Я подумала тогда — мельком, тут же отмела:

Странно. У меня в институте был дар. У меня его признавали. А сейчас — будто всё это случилось не со мной, а с какой-то девочкой, которую я знала в общежитии. Она дала жару. А я — серьёзный человек.

Я повторила про себя — «серьёзный человек», — и от этих двух слов стало почему-то холодновато под ключицей. Как будто туда положили монету.

Я не стала задерживаться на этом ощущении. Встала, пошла на кухню. Илья сидел за компьютером, в наушниках. Не повернул головы.

Я включила чайник.

Слово «жалко» не пришло мне в голову.

Тогда — нет.

Оно придёт через год с лишним, в рабочем чате, написанное чужой рукой. И когда оно придёт, я не сразу пойму, почему оно меня так царапнёт.

Папка будет лежать на месте.

Узел — тот же, кривой.

Глава 5

В будни он открывал одно. В выходные — два. Иногда три, если по телевизору был футбол или если приезжал брат.

Это была единица измерения вечера.

Я научилась отсчитывать время не по часам, а по щелчкам крышки. Первый щелчок — около восьми, сразу после ужина, когда он садился за компьютер. Второй — часов в десять, когда я уже мыла посуду и собиралась ложиться. Третий — редкий, тревожный, означавший, что ночью он долго не уснёт и будет ворочаться.

Сейчас был первый.

Илья сидел за столом в комнате — мы называли это место «его угол», хотя угла там никакого не было, просто половина стола у окна, на которой стоял большой монитор и валялись провода. Наушники — большие, с подсветкой, синей по ободу. Он купил их в позапрошлом году, потратил, как он сам сказал, «нормально так». Я тогда не уточнила, сколько. Я уже научилась не уточнять.

В наушниках была игра.

Я не знаю, как она называлась. Я не запомнила название за все годы — там было что-то английское, длинное, с цифрой в конце. В ней нужно было бегать по картам и стрелять. Иногда он играл один, иногда с какими-то ребятами по голосовой связи — я слышала из коридора их обрывистые «слева, слева», «прикрой», «бл, ну ты чё».

Сегодня он играл один.

Я прошла мимо двери в комнату. Он сидел спиной — широкая спина в домашней футболке, чуть сутулая. На столе — открытая бутылка пива, потеют стенки. Рядом — тарелка с сухариками. Он любил сухарики со сметаной и луком. Я покупала их в магазине каждую среду, две пачки, по акции.

Он не повернул головы.

Это было — нормально. Это даже не считалось. Когда человек в наушниках, человек в наушниках. Это понятно.

Я прошла на кухню.

Я делала какие-то домашние дела. Не помню точно какие. Это вообще странная категория — «домашние дела». Они занимают огромную часть жизни и при этом не оставляют следа в памяти, как сны. Я что-то протирала, что-то перекладывала, кажется, разбирала шкафчик с крупами, выбрасывала просроченную манку — её мы купили года полтора назад, я тогда хотела печь что-то с манкой, не вспомню что.

Манка летела в мусорное ведро мелким сухим шорохом. Я подумала: интересно, сколько ещё в этой квартире лежит вещей, которые я когда-то купила «на потом».

«На потом» у меня было много.

В ванной — крем для лица, дорогой, японский, я подарила его себе на тридцатилетие и берегла «для особого случая». Особый случай не наступал. Крем стоял три года, я открыла его один раз, понюхала, закрыла. Сейчас он, наверное, уже не годится.

В спальне, в нижнем ящике комода, — ночная рубашка, шёлковая, пыльно-розовая, с кружевом по краю. Купила в отпуске, в Стамбуле, четыре года назад. Не надела ни разу. Сначала «жалко на каждый день», потом — забыла, потом — стала стесняться. В чём-то таком засыпать рядом с человеком, который меня уже восемь лет видит в его футболке, было бы — как? Объяснением. Просьбой. Сигналом.

Я не подавала сигналов.

Я ходила в его футболке. Старой, зелёной, с надписью какой-то конференции, на которой он был в две тысячи пятнадцатом. Футболка была мягкая, растянутая в горловине, пахла стиральным порошком и слегка — им. Удобная.

Удобная — это слово я повторяла про многое.

Я закрыла шкафчик с крупами. Налила воды из кулера. Пила стоя — почему-то всегда пила стоя, у раковины, как будто это не считалось.

Из комнаты доносилось:

— Ну куда ты лезешь… ну куда ты, дурак… а, всё, нет, ну ё-моё.

Он разговаривал с экраном. С невидимыми противниками. Голос был живой — азартный, расстроенный, смеющийся. Я давно не слышала, чтобы он так разговаривал со мной. Не потому, что мы ссорились. Мы не ссорились. Просто такой регистр у него был только для игры.

Мне иногда хотелось встать в дверях и сказать что-нибудь. Что-нибудь живое. «Слушай, мне сегодня странно». Или: «А помнишь, мы хотели на байдарках». Или просто: «Иль».

Я представляла, как он снимет один наушник — не оба, один, — и скажет:

— А? Что?

И я скажу:

— Да так. Ничего.

И он наденет наушник обратно.

Я представляла это так чётко, что разговор как будто уже состоялся. И больше его не нужно было.

Я пошла в спальню. Села на кровать.

Подержала телефон в руках — пять минут, может, семь. Полистала ленту, ни на что не задержалась. У знакомой родился второй ребёнок. У другой — отпуск в Турции, фотография с шезлонга, ноги, море. У третьей — цитата про «себя нужно любить», на бежевом фоне, шрифт с засечками.

Я закрыла приложение.

Открыла рабочую почту — без причины, просто рука помнит. Там было пусто. Суббота.

Я открыла мессенджер.

Я не собиралась. Правда. Я открыла его так же, как открывала почту, — пустым жестом. Палец сам нашёл иконку. Лента чатов развернулась передо мной — рабочие группы, отдел, подруги, мама, — и я уже почти закрыла её.

И тогда увидела архив.

Иконка папки, маленькая, серая, в самом низу. Восемь месяцев я её не открывала. Восемь месяцев я её не видела — то есть видела, конечно, она же там, но видела как человек видит выключатель, к которому не тянется рука.

Сейчас рука потянулась.

Я тут же её отдёрнула — буквально, физически, отвела телефон от лица, как отводят свечу.

Положила его экраном вниз на покрывало.

Сердце шло чуть быстрее, чем минуту назад. Не намного. На долю.

Я подумала: ну вот опять.

«Опять» — было неточное слово. Но другого не было.

Я встала. Прошла в комнату.