Людмила Заичкина – Дети Атлантики (страница 7)

Я инстинктивно располагаюсь к ней и не ошибаюсь. Потому что все первые приемы меня встречает лучезарная, доброжелательная Розлин, которая озаряет своим светом всю клинику. Она быстро ходит, громко, заливисто смеется, вокруг нее вертится медперсонал, пациенты и собственный муж. Сразу ощущаю в клинике присутствие Инвати. Мне хочется буквально раствориться здесь от нисходящего блаженного спокойствия. Хотя, казалось бы, ему тут не место. Но даже Ролекс мирно дремлет на каждом УЗИ. Я же мечтаю отодвинуть весь сероватый кондиционированный мир больничных аппаратов, голубых пеленок, бахил и шприцов, чтобы и здесь, в современном оборудованном кабинете, а не где-то под священным деревом в лесу, протянуть свою ниточку связи с природой. Истинной древней природой женщины, дарующей ребенку жизнь. Чувствую, что и эта сила хочет рассказать о себе и, поддержав меня, воплотиться.

– Растолкаем соню? – любит пошутить Розлин. – Сейчас проверим, как бьется его сердце. Все хорошо, но дрыхнет без задних ног. Вот его ножка, смотри.

– Доктор Розлин, а у вас есть дети?

– Да, две дочери. Им девять и семь лет. – Как же женщины расцветают, когда говорят о своих детях, – Лейла и Люсия. Они тоже родились здесь, в Майами, но мы с Гильермо пуэрториканцы. Мы оба учились в Штатах и так и остались. Девочки очень разные. Лейла – рассудительная, строгая, любит читать, просто готовый политик или врач. Хотя мы искренне не желаем им стать врачами, – снова смеется. – Люсия, наоборот, вечно красуется у зеркала, танцует перед ним, не оторвать. Зовешь ее, но она не откликается, так увлечена собой. Просит меня отвести ее на профессиональный маникюр и поскорее поставить брекеты.

– Люсии – они такие, уж я-то знаю.

– А откуда ты так хорошо знаешь английский, Мила? Первый раз встречаю иностранного пациента, которому не надо переводить медицинские термины.

– Читала в институте «Окончательный диагноз» Артура Хэйли.

– Oh my God! Не может быть! – Уж она-то в курсе, что это за книга.

Бедная Розлин, она тоже это пережила. Я весь третий курс в инязе из-за Хэйли не спала, месила одеяло. Просто извелась. Молодой девушке на протяжении всей истории пытаются поставить диагноз: доброкачественная ли опухоль у нее в ноге или рак? Всю книгу даже самый опытный онколог и патологи сомневаются. А в романе еще и другие, не менее душераздирающие клинические картины. И в конце – не хэппи-энд. Ей ампутируют ногу, а возлюбленный не хочет продолжать отношения с калекой. И у всего потока третьего курса иняза остаётся пожизненная психологическая травма – мы женский вуз, нам всем по двадцать лет.

В финале безжалостный Хэйли начинает выкручиваться, писать что-то про отвагу и мужество главной героини, но это всё не имеет, не имеет значения. Поздно! Мы уносим с собой во взрослую жизнь мощный словарный запас медицинских терминов. Потому что перевели с английского каждое слово, мы не могли пропустить ни одно! Правильный ли диагноз поставили врачи? И до последней страницы верим, что они ошиблись.

"Ну смотри, как удачно я появился. – Это мой английский заигрывает со мной. В одноэтажном Майами-Спрингс, где располагается клиника Розлин, больше велосипедов, чем машин, и больше деревьев с развесистыми кронами. Я надеваю золотистые очки-авиаторы, чтобы не выдать эмоций. Английский не унимается. – Забросила меня, списала, как профессию, в упор меня не видишь. Пользуешься только, когда я тебе позарез нужен. А я крут, детка. Хочешь, не возвращайся в Москву, а работай здесь переводчиком для русских в медицинской среде. Потом еще книгу пострашнее, чем у Хэйли, замутим. Розлин-то – умная женщина, в отличие от тебя сразу обратила на меня внимание. Подумай, не спеши, I’ll be back".

Я и правда кручу в голове смесь сомнений и страхов. Что делать? Мое пребывание во Флориде – временный роман, иллюзия райской жизни, а возвращение в Москву – неизбежность. Назад в журнал Vogue? Но там меня уже и не ждут. Ролекса придется отдать няне, а мы с ним даже не виделись еще, и об этом даже думать как-то странно. Допустим, я работаю в ненормированной анархии с дедлайнами и командировками. Но я сама видела, как девчонки-коллеги льют слезы прямо в чашку с кофе, когда поздно вечером на экранах мобильных телефонов появляются детские личики, умоляющие мам поскорее вернуться домой. А нам всем до ночи номер сдавать в печать.

А сын дизайнера ударил кого-то сменкой по голове и не рассчитал. Ее вызывают в школу, а главный редактор тут как тут: «Чтоб в последний раз, выбирай, что важнее». Еще каких-то несколько месяцев назад я и подумать не могла, что жестокая правда коснется меня. Только мода – это не работа. Вот в чем вопрос. Это творчество, это самовыражение, продолжение меня. Бросить себя – значит неизбежно пойти ко дну. А под водой золотой середины не бывает.

С другой стороны, жизнь Розлин тоже не радуга и единороги. Сама же мне сказала: начнутся схватки – звони, я сразу приеду в больницу. Получается, каждая ее пациентка вот так, среди ночи может ее поднять. Роды – это вам не шутка. Розлин не светит ни сослаться на головную боль, ни проспать, ни сказать, что утром у девочек выступление и мама обещала сидеть в первом ряду. Навряд ли есть на свете какая-то няня, которая срывается к Розлин по ночам каждый раз, когда рожают ее пациентки. При этом Розлин просто сияет, не жалуется, и на фото у нее в кабинете две симпатичные девчонки, а не чумазые зверушки с колтунами вместо кос. Хотя откуда мне знать, кто покажет свое закулисье…

Возможно, дело в самой ценности миссии врача. Розлин помогает женщинам даровать жизнь, помогает и самим женщинам родиться. Здесь отражается цепь поколений, где Розлин – ее страж и проводник. Кто, как не Инвати, дарила древним женщинам подсказки собирать в лесу коренья и травы, нашёптывая, какие из них исцелят? Но это тогда. А сейчас? Возможно, она помогает избранным дочерям окончить медицинский университет, а потом подыскивает подходящую няню. И самым преданным и благодарным раскачивает интуицию на полную мощь, потому что самые таланливые врачи подчас лечат очень интуитивно.

И почему я сама не стала врачом? Все бы в жизни было так понятно, и с интуицией мне повезло. Предположим, у меня тоже миссия – я помогаю женщинам раскрыть их природную красоту, что в течение их дальнейшей жизни, согласитесь, немаловажно. Просто на практике все сводится к работе на съемках в журналах. Мы с Розлин обе женщины, горящие любимым делом, обе одинаково расцветаем в нем, но в сравнении с чем, в чьих глазах мое дело вдруг так мелеет? Кто вообще подкинул мне эту идею сравнивать, взвешивать на чаше весов?

В обществе все как-то не склеивается. Выходит, если ты посвятил себя медицине, то как-то безнравственно говорить тебе: перестань делать карьеру – ты спасаешь жизнь людей или даже помогаешь ею обзавестись. А если ты стилист, твоя профессия вроде как игры в игрушки. Мода – это что-то несерьезное, без этого можно и обойтись, тем более когда на другой чаше весов благополучие детей. Нет-нет да и услышишь: просто тряпки. Или это моя московская среда обитания такая, а у флоридианок такой проблемы нет?

Досада жалит меня, как медуза. Дэнис уже сейчас каждый наш диалог пересаливает этими мыслями – мол, не сможешь угнаться за двумя рыбками, выбирай. Точно! Дэнис! Вот кто посадил ростки этой мысли в благодатную почву и его Бог Кормименятриразавдень. Да я уже готова метнуть в него символ Флориды, большой и спелый апельсин. Откуда мне знать, какой я буду мамой, как вообще буду осознавать будущую связь с ребенком? Пока не окажусь с Ролексом на руках – и не узнаю.

– Hey, English! Still there? To work or not to work – that is the question…

Похоже, я надолго отпугнула Инвати. Сегодня зачем-то поделилась мыслями с Хамидом и Беатрис, какие флоридианцы смешные, когда мерзнут. Повисает пауза. Они переглядываются, набирают в легкие побольше воздуха и как начнут:

– Вы, русские, не лучше. Вы очень странные! Вот вы, Мила с Дэнисом, перебрали десятка два апартаментов. И везде вам мебель старая – бее, не возьмём. Ищем только современную с деревянными полами. В итоге пошли и втихаря сняли самую ветхую из всех, с ковролином на полу!

– А русский язык – это вообще… – подхватывает Хамид. – Вы бы себя слышали со стороны.

– А что не так-то?

– Вот вы как звучите – шпшхшшш чшш хршшш…

– А ругаетесь вы суперсмешно – пэздэц!

От неожиданности мы с Дэнисом просто прыскаем со смеха. А эти двое тоже, как дети. Видят, подействовало на нас, откладывают пиццу и давай орать на всю Линкольн-роуд, в приличном уличном кафе, заметьте:

– Нэ пэзди! – выдает Хамид.

– Ты нэ пэзди! – распевает Беа.

– Беа, умоляю, хватит! Иначе Ролекс сейчас родится. Все, он рождается. Прекратите, умоляю – это слишком смешно.

А они от этого только заводятся, горлопанят, как двое из ларца:

– Это, блать, пэздец! – кричит Хамид.

– Пэзда! – вторит Беа.

Не знаю, где они набрались этих непристойностей, но точно не от нас.

У Дэниса свои приколы. Дата его рождения и планируемая – Ролекса почти совпадают.

– Не рожай в мой день рождения, я тебя предупредил.

– Как это? Сидеть терпеть? – Ладно, думаю, если в ход пошел черный юмор, я тоже в долгу не останусь.

Шагаем по Коллинз-авеню, а я вдруг хватаюсь за живот – ой, дорогой, кажется, началось… Точно не доедем до больницы, чувствую уже ребенка, принимай. Дэнис в панике – что, куда, скорую, срочно, что делать? Задергался, попался! Но ненадолго. Говорю, мол, знаешь, вроде отпустило. Могу же я так делать, пока не наиграюсь, верно? А могу высоко прыгать. Мне правда ничего не стоит, а Дэнис не может на это смотреть.