Людмила Шапошникова – Годы и дни Мадраса (страница 55)

— Далеко идете? — спрашивает он меня.

— В свой колледж, — отвечаю я.

— Не ходите одна. Хотите, я вам дам провожатого?

— В этом нет необходимости.

— Будьте осторожны. Мы ожидаем сегодня крупные волнения.

— Пока они мне не мешали.

— Теперь могут помешать, — говорит офицер и, подумав, добавляет: — Что-то изменилось сегодня. Я еще сам не пойму что. — И неожиданно спрашивает: — Ваше имя?

— Зачем вам?

— Если что случится, чтобы я знал.

— Ну если только для этого, то спокойной ночи. Полицейский иронически улыбается.

— Спокойной ночи, — все же отвечает он.

Я иду и чувствую, как он смотрит мне вслед. Из-за угла показывается полицейская машина.

В этот же вечер я узнала, что Студенческий совет раскололся. Одни стояли за возобновление занятий, другие — за продолжение кампании протеста.

9 февраля. Вчерашняя голодная забастовка кончилась, не принеся ощутимых результатов. В Студенческом совете продолжается раскол. Девять десятых членов совета высказались за то, чтобы государственным языком оставался только английский. Однако большинство студентов их не поддерживают. Теперь бастуют почти все колледжи. Вся Маунт Роуд оцеплена полицией. Ползут слухи о всеобщей забастовке — хартале — в пятницу, 12-го. На набережной необычно пусто. Крупный полицейский отряд сосредоточен на улице, примыкающей к набережной. Полицейские охраняют почтовые отделения. Весь город как будто замер в ожидании чего-то неотвратимого.

Мадрасская тюрьма переполнена студентами. Среди них и члены совета.

Я вспоминаю слова полицейского офицера: «Что-то изменилось». Но что? Пока я только чувствую, как сгущается атмосфера. Но что это? Кто объяснит? До меня докатываются только отдаленные слухи: подожгли английскую школу… Зачем? Кому это надо? Разве студенты это могут? Остановили поезд. Забросали пассажиров камнями. Разве они виноваты во введении хинди? Я пока не понимаю, что происходит.

10 февраля. Какая-то странная напряженность охватывает город. На Маунт Роуд в полицейские машины загружали арестованных студентов. Около Колледжа искусств на тротуаре сидят бастующие студенты. Инженерный колледж тоже продолжает бастовать. Во дворе Президентского колледжа висят черные флаги. Автобусное сообщение между центром города и набережной остановлено. К прохожим подходят люди с железными кружками и требуют: «Дайте что-нибудь на агитацию против хинди». Эти люди не похожи на студентов. Они босы, в грязных рубашках, волосы всклокочены. Один из них подошел ко мне.

— Эй, — сказал он нахально, — давай на забастовку.

— Какую забастовку? — притворилась я непонимающей.

— Ну этих… как их? Студентов.

— А ты студент? — поинтересовалась я.

— Студент, — осклабился он.

— Из какого колледжа?

— Да из этого… Как его? Забыл.

Еще несколько таких «студентов», стоя чуть поодаль, прислушивались к разговору. Что-то специфически одинаковое было в манере их поведения. Где я их видела? Ну да! Портовый район, окраинные улицы трущоб. Люмпен. Типичный мадрасский люмпен. Большинство из них не работают и не желают этого делать. Целыми днями они, растянувшись, лежат на тротуаре, греются на песке набережной. Вечерами они толпятся у подозрительных лавчонок, где идет подпольная торговля аракой. И играют под уличными фонарями, бросая засаленные карты на чахлую траву газонов. Теперь они выползли из своих щелей и смело разгуливают по центру города, выдавая себя за студентов. Может быть, их привлекла возможность нажиться на «агитации против хинди»? Почему они так осмелели? Сегодня мне окончательно стала ясной позиция «Сватантры». Раджагопалачария решительно выступил против хинди и потребовал оставить английский в качестве государственного языка. Неясно пока, чем руководствуется этот человек, который вводил хинди в Мадрасе в 1937 году и старался насадить его в 1952 году. Более того, члены партии «Сватантра» на севере выступают за хинди. Мне теперь начинает казаться, что существует какая-то невидимая связь между респектабельным брахманом Раджагопалачарией и люмпеном, который наводнил центр города. В Мадрасе идут митинги, куда почему-то не допускают представителей прессы. У одного журналиста отняли фотоаппарат, у другого — разбили. Говорят, что это студенческие митинги, но я этому не верю. Арестованных лидеров ДМК выпустили снова. Студенческое движение отходит куда-то на задний план перед надвигающимися, пока неизвестными мне событиями. Вечером на Маунт Роуд кричат газетчики:

— Армия в боевой готовности!

— Полиция в трех городах стреляла в студентов!

— Читайте «Мейл»! Читайте…

Почему армия в боевой готовности? Неужели против студентов?

11 февраля. Утром на Маунт Роуд прибывают все новые отряды полиции. Полицейские короткими перебежками рассыпаются по улице, занимая близлежащие переулки. Я дождалась автобуса и поехала к себе в колледж. Остановки за две до вокзала Эгмор я увидела толпу людей, бегущих навстречу автобусу. Двое полицейских остановили автобус и сказали водителю, что ехать к вокзалу нельзя. Автобус свернул на мост перед Пунамалли Хай Роуд. Как только машина въехала на мост, я увидела две плотные шеренги людей у его перил. Грязные рубахи, нечесаные волосы, диковатые пустые глаза, рты, искаженные криком, переходящим в вой. Да, это были они, люмпен. С двух сторон на автобус обрушился град камней. Швыряли большими кусками кирпичей, норовя попасть в открытые окна. Автобус рванулся вперед, зазвенело разбитое ветровое стекло, и водитель, вытирая кровь с лица, пригнул голову. Стоявшие в проходе автобуса кинулись на пол. Камни грохотали по обшивке машины, и с двух сторон неслись нечленораздельные крики и вой. Что-то не позволило мне улечься на пол. Вдруг пожилая женщина, сидевшая у окна, охнула и стала странно оседать, заваливаясь на левый бок. Потом она протянула руки, как будто в поисках опоры, и подняла залитое кровью лицо. Ее стащили на пол, но люди растерялись и не знали, что делать. А по обшивке автобуса гремели камни. У конца моста я соскочила с подножки на ходу, и мимо моего уха просвистел обломок кирпича.

Я двинулась по направлению к Эгмору. Со стороны вокзала раздавались крики и выстрелы. Вокзал имел жалкий вид. Разбитые стекла, искореженные кассовые окошки, груда камней и кирпича на полу в зале ожидания. Двери на платформу были закрыты. Электропоезда не ходили. На путях стоял поезд, зияя выбитыми окнами вагонов. На их изуродованной обшивке грязными полосами тянулись следы недавно потушенного огня. На площади перед вокзалом бушевала толпа уже знакомых мне типов. Небольшой полицейский отряд, взявшись за руки, пытался оттеснить толпу от вокзала. Но та напирала, и обломки кирпичей летели в разные стороны. Тогда полицейский офицер в разорванной рубашке и без фуражки взмахнул рукой. Грянул залп. «О-о-о-о!» — пронеслось над толпой. Где-то сбоку образовался водоворот, и я увидела, как человек, на белой рубашке которого растекалось красное пятно, все падал и падал, но не мог упасть. «О-о-о-о!» — понеслось снова. И толпа хлынула в узкие переулки, сбивая на ходу редких прохожих. Площадь внезапно опустела, и полицейский офицер, стерев пот с лица, подошел к человеку в белой рубашке, который наконец упал.

Магазины и лавки, расположенные вдоль площади, стали закрываться. И пока я шла к колледжу, на моем пути все закрывались и закрывались лавки. Редкие прохожие, пугливо прислушиваясь, спешили домой. В западной части города прекратилось движение автобусов. Телефонная линия между Мадрасом и Тамбарамом оказалась полностью поврежденной. В Четпете толпа разбила два поезда. Вагоны грудой обломков лежали на рельсах. В городе царила растерянность. Министерство просвещения распорядилось закрыть колледжи до первого марта и немедленно очистить общежития. Однако в 6 часов вечера по радио передали приказ полицейского комиссара — никого не выпускать за пределы общежитий. Родителей просят не выпускать детей из домов. В городе вводится круглосуточное полицейское патрулирование. Автобусы будут ходить только до 7.30 вечера. Граждан просят не появляться после этого времени на улицах. В колледже нам раздали свечи, так как опасались, что будет повреждена электросеть. Ворота колледжа закрыли. Никого не выпускали и никого не впускали. Как в осаде. Каждые полчаса радио сообщало новости. Они не утешительные. Подожженные полицейские машины, разбитые почтовые отделения, остановленные и искореженные поезда, избитые пассажиры, горящие автобусы, расстрелы, пожары в продовольственных складах.

Газеты выходят нерегулярно. Газетчики работают в страшных условиях. Камни — с одной стороны, пули полицейских — с другой…

В 8.30 по радио будет говорить премьер-министр Шастри. Около приемника в преподавательском холле собрался почти весь колледж. Зеленый огонек приемника хитро подмигивал собравшимся. В ящике что-то потрескивало. Все нетерпеливо посматривали на часы. Наконец зеленый огонек еще раз подмигнул и раздался старческий бесстрастный голос премьера. Полились общие, ничего не значащие слова. Премьер разъяснял статьи конституции, ссылался на высказывания Неру. Ни слова о положении на Юге, никаких призывов, никаких обращений… Расходились разочарованные.

А в городе продолжались погромы. Теперь становилось ясным, что большинство студентов к погромам отношения не имело. Вырвалась на поверхность какая-то слепая, темная сила, разбивающая без смысла и цели все на своем пути. Эта сила смела и подмяла под себя мирное студенческое движение. Погромщики, судя по их действиям, никакого отношения к политическому движению против хинди не имеют. Кто-то стоит за их спиной. Но кто? Пока это не ясно. Ночью над городом прерывисто гудели самолеты. От аэродрома к центру шли машины с прибывшими войсками.