Людмила Семенова – Жаворонок Теклы (страница 71)

Айвар не знал, что согласно материнской науке жалость и забота мужчины считалась для Нерины чем-то страшным, будто ставила на женщине клеймо непригодности. Так его снова подвела собственная доброта, но поначалу Нерина надеялась расстаться по-хорошему и хотя бы помочь ему с видом на жительство, чтобы они сохранили дружбу.

Однако здесь уже вступил Андрей Петрович, который не желал видеть этого сомнительного эфиопа в Петербурге ни в каком качестве и после скандала с наркотиками отбросил всякие церемонии.

— Ты себя на помойке нашла, Нерина? — воскликнул он. — Чем он тебя обворожил? Тем, что выслушал? Что кофе с конфетами дал? Что не взял денег за услуги? Ну так он же рассчитывал получить гораздо больше! Да я все могу понять, но нельзя же быть такой доверчивой! Тащить его в наш дом, сажать за наш стол, чтобы мы его кормили со своего очага! Ты хоть понимаешь, что он прежде мог трогать этим ртом, в который ты его еще и целуешь у нас на глазах?!

— Надеюсь, ты не обольщался, что у твоего любимого Костика я была первой женщиной? — устало отозвалась дочь.

Андрей Петрович, конечно, так не думал, и положа руку на сердце, вряд ли смог бы толком объяснить, почему это «совсем другое дело». Но в принципе надавить на Нерину оказалось не так уж сложно, и после некоторых умелых намеков она и сама стала склоняться к вере, что это Айвар «присмотрел» ее в своих интересах, а не наоборот. И страшная находка, которая так или иначе оказалась у парня в кармане, в тот момент выглядела просто подарком судьбы.

После отъезда Айвара Нерина несколько месяцев пыталась избавиться от всяких напоминаний о путешествии в Эфиопию, стерла все немногочисленные совместные фотографии, а подаренный Айваром кулон убрала в дальний угол на старой родительской даче — продать его вместе с так и не пригодившимся платьем не решилась. И в этот нелегкий период именно Костя Ким сумел вернуть ей интерес к окружающему миру.

Вопреки мнению Оли, их брак не был какой-то архаичной сделкой, хотя со слов Надежды Павловны, которая не стеснялась хвалиться перед ее матерью, действительно могло так показаться. Но в реальности Нерина пошла на это вполне добровольно и долго чувствовала себя если не счастливой, то по крайней мере довольной жизнью, так как это был уже не совсем тот Костя, которого она знала прежде.

Его предки обжились в Петербурге очень давно, входя едва ли не в первую сотню корейцев, отмеченных в переписи населения города за 1926 год, но семья, как и многие корё сарам, ревностно относилась к традициям как к гаранту идентичности. В их доме дети обращались к отцу и матери на «вы», имелась «мужская» и «женская» территории, поскольку семья могла себе это позволить. Но Костя с детства чувствовал, что в этих порядках гораздо больше холодности и демонстративности, нежели взаимного уважения. И соблюдая внешний этикет, он по мере наступления «опасного» возраста и понимания, что атмосфера в семье не такая чинная и благородная, как кажется издалека, все больше отстранялся от родительского авторитета по существу.

С отцом, Сергеем Александровичем Кимом, у него произошел разлад именно на почве отношений с Нериной. Тот, как большинство состоятельных людей, всегда имел любовниц просто потому, что это было принято в их кругу, и не одобрял, что сын пошел на поводу у капризов и ревности девушки, пусть и будущей жены. По мнению отца, все, что происходило далеко за пределом семейного очага, никоим образом не касалось мира и покоя всех его обитателей. «Нельзя допускать, чтобы супруга знала о некоторых вещах, но ущемлять себя в „маленьких радостях“ для мужчины деструктивно и бессмысленно. Какая разница, где глава семьи черпает энергию, если ее плодами пользуются родные люди?» — так любил говорить Сергей Александрович подросшему наследнику.

И раньше Костя, возможно, согласился бы с ним, но теперь эти наставления показались фальшивыми и пошлыми. Ладно бы отец сказал прямо, что выше всего ставит свои удовольствия и ему плевать на то, что об этом думает жена. Не так же он глуп, чтобы искренне верить, что мать не в курсе? Но нет, надо прикрываться красивым мракобесием, давно вышедшим в тираж. Костя мыслил гораздо более современно и понимал, что времена, когда женщины по умолчанию не могли повлиять на свою судьбу и вынуждены были терпеть любые мужские выходки, давно прошли. Примерно это он однажды и высказал отцу в лицо, но в гораздо менее корректной форме. Сергей Александрович тогда, конечно, оторопел, и если бы не знал сильных сторон сына, то ответил бы ему на такую дерзость не только словами, но и денежным кнутом. Но он в первую очередь воспитывал преемника в делах, для которого самостоятельность суждений была необходимым качеством. Поэтому, отчитав Костю для виду, старший Ким даже зауважал его после столь откровенной отповеди и отстал с поучениями на личную тему, принявшись с удвоенной энергией готовить сына к продолжению дел.

При внешней вседозволенности, внутри семьи Костя всегда отлично знал не только свои права, но и обязанности. Ему очень многое позволялось и прощалось, но во всем, от чего зависело дальнейшее семейное процветание, — учебе, подработке, деловых контактах, — с наследника, по его выражению, драли семь шкур, и по этому поводу он никогда не задавался вопросами и тем более возражениями. И убедившись, что воспитание дало плоды, отец стал доверять ему и свыкся с тем, что далеко не всегда восточные порядки сгодятся для ведения бизнеса в России.

Их семья владела сетью ресторанов, которые пользовались популярностью в Питере, но в последнее время бизнес стал слегка стагнировать. Когда Костю сделали полноправным помощником, он заметил, что этнический антураж быстро приедается, а кроме того, индустрия общепита выходит далеко за пределы парадного досуга и нужно быть гибче, осваивать все сферы, так как мир то и дело сотрясают разного рода кризисы, от которых рестораторы страдают одними из первых.

Отец поначалу был недоволен пренебрежением к родовым традициям, но все-таки решил дать ему волю в креативных экспериментах, с одним только условием — «потом не жалуйся». И Костя в первых пробах сделал ставку на урбанистическую европейскую культуру, которую считал лицом Петербурга. Конечно, фестивали этнической культуры и кулинарии он всегда посещал, но в основном из любопытства и для полезных знакомств, а сам был неприхотлив в еде и русскую кухню любил не меньше корейской.

Его идеи имели успех — рестораны вновь стали привлекать горожан и туристов, и прибыль росла в соответствии с рейтингом. Поняв, что убеждения сына себя оправдывают, Сергей Александрович расширил его полномочия, а когда Косте исполнилось тридцать лет, переоформил на него одно из заведений, расположенное невдалеке от Финского залива. Там к этому времени Костя и жил вместе с Нериной, в большом таунхаусе. Молодой хозяин стал еще более ответственным и жестким в делах к себе и другим, чем раньше, и завоевал в профессиональных кругах уважение, уже не связанное с заслугами отца.

По мере того, как Костя возмужал внутри, поменялась и его внешность, которую раньше можно было назвать просто очень миловидной. С годами он стал по-настоящему красивым, в нем появилось нечто сурово-умудренное, напоминавшее скорее облик молодого индейца. Черты лица у него слегка огрубели, но при этом стали даже благороднее, чем прежде, а едва уловимое косоглазие придавало взгляду неожиданный шарм.

Он по-прежнему нравился женщинам, но когда у них с Нериной установилась гармония, тяга к пустым интрижкам прошла, словно временный недуг. «Будем считать, что и я, и этот парень отделались легким испугом» — сказал Костя себе, когда назначили день свадьбы, и с тех пор думал о былых похождениях исключительно как о веянии юности, которое так же нельзя протащить в зрелую жизнь, как игры в песочнице.

Первое время, стоит заметить, он действительно был счастлив. Они снова стали близки в поездке по Корее и Филиппинам, куда Костя позвал Нерину развеяться. Конечно, соглашаясь на такое, девушка предвидела, что он захочет возобновить их роман, но это казалось единственным выходом из ее отчаянного положения. Мать заблаговременно дала ей совет не упускать такого шанса, а если потребуется, то и самой проявить инициативу, после которой молодой человек растает и точно не отвертится от законного брака. «А за все хорошее нам, женщинам, приходится платить, Нери, — заявила она, — и за внимание, и за подарки, и за надежное будущее».

Нерину это не особенно пугало: все-таки она хорошо знала Костю и ничто в нем не вызывало у нее отторжения. Другого она больше не ждала, решив, что ей все-таки не дано способности проникаться и наслаждаться сексом, а Айвар просто обворожил ее своей африканской энергетикой.

Оставалось не допустить, чтобы Костя это понял, приложить всю женскую деликатность, хладнокровие и лукавство. Однако в итоге девушка столкнулась с совсем другой сложностью, которая сбила ее с привычных ориентиров подобно урагану.

Это было затмение, из которого Нерине почему-то запомнился приторный запах орхидей, прохлада кафеля в гостиничной ванной, куда она пошла расчесаться и подкраситься, босая, в воздушном пляжном платьице нежно-фисташкового цвета. Костя, заглянув в дверь, сначала не хотел ей мешать, но она приветливо спросила, в чем дело. Насколько отложилось в памяти, он сказал, что шел за бальзамом после загара, и Нерина вдруг вызвалась помочь ему намазать спину. Конечно, не обошлось без мысли о советах матери: девушке показалось, что это неплохой момент показать Косте свою податливость и смелость и таким образом вернуть его мужской интерес. Он спокойно согласился, но едва Нерина хотела завернуть майку ему на плечи, как ей вдруг стало не по себе. Девушка быстро отвернулась, не понимая, как быть дальше и что ему сказать. То, чего ей сейчас хотелось, от чего болело и раздирало внутри, было просто нельзя озвучивать.