Людмила Семенова – Жаворонок Теклы (страница 70)

Когда они разговорились, оказалось, что старик был хорошо образован, а главной его страстью была история древней Абиссинии. Айвар читал ему любимые стихи Гумилева, в особенности такие неординарные, как «Детская песенка», где содержание диким образом контрастировало с невинным заголовком. И это было по вкусу собеседнику, который в своем тяжелом состоянии сохранял бодрость духа, ироничное отношение к жизни и знакомую Айвару любовь к хулиганству. Он с удовольствием поведал медбрату множество памятных ему исторических анекдотов о древних и более-менее новых властителях, с разной степенью провокации, народной меткости и злости. Особую неприязнь старик почему-то питал к христианству, и будучи убежденным атеистом, заявлял, что на худой конец обратился бы к диким кушитским верованиям, но не к нему.

Однажды, принимая от Айвара очередную дозу лекарства, старик вдруг сказал так тихо, задумчиво и отстраненно, что тот не сразу понял, что эти слова относились к нему:

— Не в то время родился ты, сынок, ох не в то…

— А когда же мне стоило родиться? — с усмешкой спросил Айвар, когда разобрал его слова.

— Да уж где-нибудь на заре Эфиопской империи, когда по этой земле бродили племена, поклоняющиеся творцу Йигзару. В то время люди были куда более честными, чем при нынешней вере, это я тебе точно говорю.

— Возможно, так и было, — мягко ответил медбрат. — Только кем бы я там стал, в этой империи, когда из всех лекарств в ней знали только этот дивный цветок?

Тут Айвар указал на татуированное изображение хагении на своей шее.

— А кем тебе быть, друг мой? Шаманом, конечно, — строго произнес пожилой человек. — Да ты и всегда им был.

Больница для Айвара была еще и пунктом связи — отсюда, когда не было перебоев с сигналом, он мог связаться с родителями жены и узнать о текущих проблемах. Сами они часто стеснялись о чем-то попросить, и тогда его ставила в известность прислуга. Можно было и купить неподалеку свежий номер «Аддис-Зэмэн» — его забавляла очередная порция государственного оптимизма. В Семере удавалось найти место, где работал интернет, и узнать, нет ли от кого-нибудь непрочитанных посланий. Айвар заблаговременно сообщил Оле, что у них с Налией проблемы на работе, из-за которых они пока не смогут приезжать, но о переводе для Павлика не забыл ни разу.

Так минул целый год с того времени, как Айвару пришлось здесь поселиться. Впрочем, по самочувствию и по тому, что отражал осколок зеркала в его жилище, ему казалось, что постарел он гораздо больше.

Ему крайне редко звонил кто-то, помимо родителей Налии или их помощников (поговорить, разумеется, можно было только в рабочее время). Поэтому звонок с незнакомого номера удивил и насторожил. С тревогой — вдруг плохие новости о жене, — Айвар взял трубку, отозвался на амхарском языке, но к изумлению, в ответ услышал русскую речь, от которой в последние годы основательно отвык.

— Айвар? Айвар, это ты? — спросил женский голос. — Ты не сменил номер?

Последнюю фразу Айвар разобрал и понял, что звонит кто-то знакомый, но голоса он припомнить не мог, к тому же ему было сложно подобрать слова по-русски. Еще несколько лет назад русские друзья отмечали, что у него усилился акцент, а сейчас он уже думал почти исключительно на амхарском.

— Да, это Айвар Теклай, а кто спрашивает? — ответил он наконец по-русски. — И откуда вы знаете мое имя?

— Это Нерина Ким, Айвар… Ну… Нери, из Питера. Помнишь?

Из этих прерывисто и нервно прозвучавших слов Айвар выхватил одно — «Питер», и почему-то именно к нему прибилось все остальное, как бусины к узелку на ниточке. Нерина. Нери, как он называл ее когда-то… Странная история, странная девушка, странное имя, с которым был связан важный перелом в его жизни и одно из самых больших разочарований.

— Да, я тебя слушаю, — сказал он, осваиваясь с еще живущей в памяти речью.

— Ты знаешь, я сейчас нахожусь в Эфиопии, по работе. Мне бы хотелось тебя увидеть, если это будет удобно. Я понимаю, как это неожиданно, но мне очень нужно тебе рассказать кое-что важное.

Айвар чуть помедлил и ответил:

— Вообще-то не вполне удобно — я сейчас живу не в Аддис-Абебе, а довольно далеко от нее, тебе будет сложно меня найти. Ты же наверняка сейчас там?

— Да, но ты скажи, куда мне стоит приехать…

— Лучше всего встретиться в Семере, туда есть прямой рейс, ты узнаешь. Я раз в неделю езжу в этот город к родным, давай там заодно и пересечемся. Только пораньше: в округе плохо с электричеством и мне не хочется потом вести машину в темноте.

Они договорились о дне и времени. Айвар, конечно, был удивлен этим неожиданным звонком и не представлял, что важного ему может поведать эта давно и безнадежно чужая женщина, но в то же время предполагал, что для нее предмет разговора действительно почему-то представляется важным. И по старой привычке понимать и выслушивать других Айвар, иронично подумав: «Да, Теклай, ты неисправим», согласился на него.

2. Кровь и орхидеи

Нерина Ким прибыла в Семерский аэропорт в полдень по местному времени, с людьми, которые согласились проводить ее за определенную сумму. Она приехала в Эфиопию первый раз за двенадцать лет, успев выучиться на социолога и антрополога и поработать в социологическом центре Академии наук, а также написать немало статей для журналов «История и современность» и «Власть».

Любимой темой для Нерины оставались связи русских диаспор за рубежом с исторической родиной, их взгляд на Россию и перспектива возврата в нее талантливых людей. Африка не была ее профилем, но исследовательской группе, занимающейся влиянием православия на динамику развития общества, требовался обозреватель из Петербурга, способный написать актуальный и резонансный материал. Целью группы на данный момент были Аддис-Абеба и Лалибела, основное ядро христианства в Эфиопии.

Научные руководители Нерины имели связи с этой группой, и когда она узнала о грядущем мероприятии, то выразила горячее желание помочь коллегам. Ее порекомендовали, и кандидатура была принята без особых возражений. И теперь она шла по незнакомому прежде ей городу в одном из беднейших регионов страны, где царило запустение, написанное водянистой серо-бурой краской и созвучное тому, что творилось в ее душе.

Нерина сильно изменилась — длинные локоны сменила типичная стрижка дамы, панически боящейся старения, исчез ее блуждающий взгляд, неловкие улыбки и не всегда понятный смех. Теперь она ровно и лояльно держалась со всеми в рамках должной субординации, и прежде живое лицо, и жалкое, и притягательное, выглядело замороженным.

Но обстоятельства, которые подтолкнули Нерину к поездке, удивительно походили на прежние, когда она так же поехала в Африку не столько от тяги к познаниям, сколько из желания убежать от себя. И снова подтолкнул ее к этому Костя, теперь уже Константин Сергеевич Ким и ее законный муж.

Чтобы прояснить, как это все случилось, следует на некоторое время возвратиться в Санкт-Петербург и оглянуться на события, происшедшие вне поля зрения и интереса Айвара, но странным образом связанные с ним.

Нерина не могла никому признаться, что в ту ночь ее толкнуло к Айвару не только отчаяние, но и любопытство. Ей очень хотелось проверить себя: вдруг она все же почувствует то, о чем пишут в тех самых романах, поймет, в чем таинственная ценность секса помимо зачатия? А тут повстречался добрый, деликатный, уступчивый парень, которому в крайнем случае можно просто заплатить.

И на какой-то миг ей показалось, что она нащупала эту ценность: когда тело остается безразличным или даже болит, душа упивается эстетической красотой и пьянящим чувством запретности. Поэтому она не жалела об этом знакомстве, надеясь сохранить о нем добрую память.

А потом роковой разговор с сокурсницей натолкнул Нерину на мысль о браке. Она решила, что Айвар идеально годится на роль мужчины ее мечты, — одинокий, мечтательный, сдержанный в интиме и внешне похожий на те образы, которые возникали в уме от любимых ею произведений Серебряного века. Такое любой атеист счел бы за божий промысел, как размышляла Нерина, и то, что между ними не было любви, ее не смущало. Точнее, девушка была уверена, что люди лукаво называют любовью именно практическое соответствие своему идеалу.

Но в России аромат декадентского приключения быстро выдохся, а Айвар стал современным, уверенным в себе человеком европейского воспитания, который залечил раны и хотел просто и по-земному радоваться жизни. И главное, ждал от нее того же, намекал, а то и говорил прямо, что пора уже расти, а не лелеять свои комплексы, обиды и страхи. Это задевало ее самолюбие и все чаще наводило на мысль, что ей, в общем-то, не так уж скверно жилось и без Айвара. К тому же, Костя до обидного быстро отступил (про его визит к клубу и загадочную посылку Айвар, конечно, Нерине не рассказал), и это значительно ослабило концентрацию романтики и адреналина.

Затем обострились и интимные проблемы: боль и дискомфорт, которых Нерина почти не заметила в Африке, когда редкая близость была глотком свободы и экспериментом над собой, а не долгом перед мужем, пусть и будущим. И когда неприязнь Нерины к сексу стала для Айвара очевидной, он уговаривал ее сходить к врачу, обещал составить ей компанию, а потом понял, что этого она как раз и не хочет. «Ну тогда иди одна, и можешь даже ничего мне не рассказывать, если тебе неловко, но только сходи и выполни все указания!» — настаивал молодой человек.