М а т ь Ц ы п к и н о й. Дай бог тебе здоровья!
С у д ь я. «Второе. Суд не доверяет показаниям свидетелей Грибовой, Карповой, Сёмина и расценивает как оговор факт употребления подсудимыми нецензурных выражений. Суд выражает вышеназванным свидетелям порицание за оскорбления в адрес подсудимых». Приношу извинения также от себя лично. Я кричал тут…
Радостный шум в зале. Белов с облегчением утирает испарину со лба.
М а т ь Ц ы п к и н о й. Да на нас не крикнуть — мы ж!..
С у д ь я. «Третье. В эпизодах от тридцатого января, восьмого марта и первого апреля подсудимые Пашина, Белова и Цыпкина беспричинно, из хулиганских побуждений…»
Общий шепот ужаса: «Двести шестая!..»
«…избили Арбузову и Хореву с нанесением Арбузовой легких телесных повреждений. Суд квалифицирует дело по статье…»
Зал разом подается вперед.
«…двести шестая, часть вторая Уголовного кодекса РСФСР…»
Шепот-выдох зала: «А-а-а!»
«…и постановляет назначить наказание, связанное с лишением свободы: Пашиной Зинаиде Борисовне — три года с отбыванием в колонии общего режима, Беловой Инге Владленовне — три года с отбыванием в колонии общего режима, Цыпкиной Василисе Юрьевне — два года с отбыва…»
И н г а (насмешливо, перебивая судью). А хор в колонии есть?
З и н а (весело). Есть! Споем? (Выламываясь, поет веселенькую мелодию.)
Пашина в ужасе бросается к дочери. Мать Цыпкиной и малярка спешно суют Цыпкиной вещи и пакет с апельсинами. У той все врассыпную. Апельсины катятся по полу. Конвой сцепляет руки локоть в локоть, преграждая доступ к подсудимым. Цыпкина ползает у ног конвоя, подгребая оттуда, «с воли», раскатившиеся апельсины.
С у д ь я (вне себя). Цыпкина, встать!!
Ц ы п к и н а. Чё?
С у д ь я. Стоять перед законом! (Дочитывает приговор.) «Цыпкиной Василисе Юрьевне два года с отбыванием в колонии общего режима. Но учитывая, что подсудимые молодые девушки, что они будущие матери и жены, учитывая то высокое уважение, какое оказывает наше общество женщине, суд считает возможным применить условную меру наказания, освободив из-под стражи в зале суда…»
Он читает дальше, перечисляя их фамилии, но этого уже не слышно — крик, плач. По-деревенски голосит Цыпкина, захлебываются от слез Зина, Инга, Галя.
Конвой: «Кругом… арш!» — покидает зал.
Ц ы п к и н а (с криком роняя апельсины). Дяденька, родненький, я ж обманула! Я ж ударила Галу! (Бросается не то на колени, не то за апельсинами.)
С у д ь я (вне себя). Цыпкина, встать! Вон, понимаешь! Дай договорить! Как напутствие молодежи предлагается заслушать доклад. (Надевает очки, раскрывает пухлую красную папку.) «Роль советской женщины велика. В годы Великой Отечественной войны она, невзирая на пули…»
З и н а (кричит, захлебываясь от слез). Я вспомнила, вспомнила — я «Овод» читала! Он любил и уехал, потому что никто не верил. Никто! Никто! Ник-то! (Беззвучно плачет, рухнув лицом в колени.)
С у д ь я. «В годы Великой Отечественной войны…» (Захлопывает папку. Молчит, сняв очки.) В годы войны, а конкретно в сорок первом… (показывая на прокурора) вот Оля наша… наша Оля, знаете. (Молчит, волнуясь.)
Все смотрят на прокурора. Та деловито — устали глаза! — протирает глаза под очками. Прячет лицо — из-под сдавленного ладонями лица вырывается, кажется, ее обычный резкий смешок. Быстро выходит из зала, пряча сдавленные рыдания. Все молчат.
Домой идите, девочки. Суд окончен.
Выходит из-за стола, из зала — на улицу. Присев на ящиках у ларька, пытается закурить — руки не слушаются. Дебрин дает ему прикурить. Молча курят. Девочки, оцепенев, сидят на своих местах.
М а т ь Ц ы п к и н о й (идет к дочери). Долго ты меня будешь мучить, халява?! (Замахивается на дочь — обнимает, плачет.)
П а ш и н а (улыбаясь, с узелком идет к дочери). Я тебе пирожков напекла — пеку ночью… одна. (Роняет пирожки, оцепенев.)
И н г а (обняв отца). Папа… папка!
М а л я р к а (обняв и раскачиваясь, успокаивает рыдающую Галю). Держись… ты мать! Ты мать… держись!
Раскаты грома — гроза. В зале темнеет. Судья и Дебрин курят у ларька. Выхваченное из полутьмы лицо судьи…
С у д ь я. Ночь сочинял — курам на смех… Там, в сорок первом, нашу деревню расстреляли. Вывели баб на расстрел, а они, как львы, на пули скачут — детей заслоняют. Не судил бы я женщин! Судим их — мужики! А они родят и на крест пойдут… О, идут!
Хватившись судьи, к нему идут зареванные д е в о ч к и и их р о д и т е л и.
Ц ы п к и н а. Я… я… землю есть буду!
С у д ь я (в гневе). Цыпкина, вон! Смилуйся, сгинь! Вот вы у меня где (пилит себя ребром ладони по шее), вот! Видеть вас не… Марш по домам!
Шум накрапывающего дождя. Девушки жмутся ближе к судье. Адвокат раскрывает зонт.
З а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а (прикрывшись от дождя газетой). Передохнуть дайте! Ступайте… марш! Нервов нет?!
З а с е д а т е л ь-м у ж ч и н а. Вы любого доведете… вы… вы!.. (Умолкает, сунув под язык валидол.)
И н г а (сняла с себя куртку, укрыв отца). А на воле дождь…
А р б у з о в а (раскрыв зонт над Верой и Галей). Развезет теперь окопы-то…
З а с е д а т е л ь-ж е н щ и н а. Да расходитесь наконец! Не насиделись в суде? Марш!
З и н а (плачет). Я читала! У меня была собака — мы гуляли… Потом папа ушел… Я читала!
С у д ь я. Уйдите — прошу… Люди вы, люди, к плохому привычны, а от хорошего плачете?.. Идите, девочки, — промокнете. Ноги простудите.
Сильный шум дождя. Никто не уходит. Стоит, замечтавшись, под зонтиком адвокат. Притулились под одним плащом малярка, Пашина, мать Цыпкиной, Дебрин отдал свою куртку женщине-заседателю, та укрыла Зину. Спряталась под газету старуха Грибова. Жмутся друг к другу. Мокнут под дождем. Молчат. Тот момент единения людей, когда разойтись невозможно. Судья однообразно мычит какую-то ноту, подставив дождю мокрое от слез лицо: «М-м… а-а… мм… а-а-а!»
Р а д и о р е п о р т а ж. Репортаж об этом судебном процессе был опубликован в журнале «Молодой коммунист». Как в репортаже, так и в пьесе автор изменил подлинные имена героев. Это люди. Им жить. И все же один человеческий документ должен остаться в памяти. Запомните — станция Лобня, двадцать семь километров от Москвы. В 1941 году по трагической случайности это шоссе на Москву оказалось неохраняемым. Шли танки. И оборону шоссе приняла на себя группа подростков. У них была одна пушка и шесть снарядов. У них не было ничего, кроме способности человека встать на пути бесчеловечности и стоять насмерть живым заслоном любви. Танки не прошли.
З а н а в е с.
Владимир Гуркин
ЛЮБОВЬ И ГОЛУБИ
Забавная история в 2-х частях
В а с я К у з я к и н, 50 лет.
Н а д я, жена его, 50 лет.
Л ю д а, 23 года }
Л е н ь к а, 18 лет }
О л ь г а, 13 лет } — их дети.
М и т я В и с л у х и н, сосед Кузякиных, 68 лет.
Ш у р а, его жена, 65 лет.
Р а и с а З а х а р о в н а, полюбовница Васи, 50 лет.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Справа дом, напротив сарай с пристроенной голубятней, в глубине двора банька, за банькой огород. Майское утро. Воркуют, шелестят в голубятне голуби. С ними В а с я ведет беседу.
Г о л о с В а с и. Оть, тюр, люр-люр… Иди сюда. Глянь, как царевна. У, у. Не бойся… Чё я ей сделаю? Хоро-ошая, хоро-шая. А ты — на руку. Ну-ка. Хоп! Эх, ешкин кот, вот людям бы так. Махонька-то кака. Фу-ты ну-ты, надулся… Прямо аж директор. Шугани-ка кавалера своего. Не хочешь. Ну и правильно. Вот так и живите…
Пауза.
Из дома вышла Н а д я. Она встревожена.
Н а д я (кричит в сторону огорода). Людка! Людка!
Голос Люды: «А-а!»
Иди-ка сюда, чё скажу!
Из огорода появилась Л ю д а с вязаньем в руках. Надя что-то спрашивает у Люды, а мы вновь слышим голос Васи.
Г о л о с В а с и (тяжело вздохнув). Надюха щас, поди, хватилась, а денежки бабай унес… ешкин кот. Отвинтить бы вашему Юсупу «дом советов» да резьбу сорвать, чтоб не чинились.
