Людмила Разумовская – Пьесы молодых драматургов (страница 31)

Гул проносящегося где-то поезда. Бешеный перестук колес. Цыпкину скрывает темнота. Свет на  Д е б р и н а.

Д е б р и н. Граждане судьи, граждане! Что происходит с нами, с ними? Почему эти нецелованные девочки предпочитают держаться бандершами, прошедшими огонь и воду? Почему мы стыдимся, как вины, беззащитности сердца?.. Семнадцатилетняя девочка — я любил ее долго, смешно до слез — сказала однажды: «Чтобы жизнь не разбила твои мечты, разбей их сам и живи без иллюзий» Это проще — без иллюзий. Суперстиль — без и без. Суперменистые мальчики, супертрезвые девочки. И идет игра в супермодную шпану — измени, раз изменяют, предай, чтоб не предали: все такие, век такой! Ворота этих девочек заранее вымазаны дегтем. Как приглашение к подлости. Как провокация на подлость… В дневнике моего деда есть строки о предвоенном лете в Берлине. Все исподволь приспосабливалось к войне — бравые женщины носили модные шляпки-каски, а модная обувь грубела, привыкая быть солдатскими бутсами. Девочки, не приспосабливайтесь! Мальчики, не привыкайте! Мы живы, пока жива наша боль, наша совесть, любовь… (Читает стихи.)

И такая в мире трата сердца — труд его не считан, что оно и виновато только в том, что беззащитно[2].

Тишина. Соловьиное пение. Высвечивается еще фигура — не спит  п р о к у р о р. Надо сказать, что эти сцены носят ирреальный характер, это внутренние «ночные» монологи человека — разговор с собственной совестью, миром, людьми в состоянии полного сценического одиночества.

П р о к у р о р (слушает птиц). А скольких людей в эту ночь будят не соловьи — боль в сердце: от обиды, хамства, от каких-то хамок с перекрестка?! Нет, корреспондент, можете считать меня не женщиной, но есть баррикады, на которых я умру, не дрогнув: нормой отношения человека к человеку может быть единственное — нежность. И если мы выиграем этот бой, то когда-нибудь будут судить за то, что человек сказал человеку неласковое слово… Что молчите? Скажите, что произошла ошибка, и мы осудили добрых, хороших, случайно оступившихся людей…

Д е б р и н. Неужели вы сами в детстве не дрались?

П р о к у р о р. Дралась. Там, на шоссе, стояла наша пушка. Мне было тринадцать, а судье — девятнадцать. Но, наверное, он тоже был наивным подростком, если верил, что шестью снарядами остановит танковый корпус.

Д е б р и н. Остановил?

П р о к у р о р. Да. То есть они сами остановились, вычислив по логике взрослых, что перед ними мощный противотанковый заслон. Тут ведь озера кругом, болота — другой дороги на Москву нет.

Д е б р и н. Вы сказали сейчас самое сильное в защиту подростков: они способны на поступки, от которых заходит в тупик ум взрослого.

П р о к у р о р. Ну, тут можно сказать сильнее — глупая, мол, мелюзга! И вообще, да не судите корову, съевшую цветы, ибо не ведает, что творит. Вам не кажется, что это еще унизительней? И человека нельзя лишать главного, что отличает его от коровы, — права отвечать за все?

Д е б р и н. Ну, отсидят. С воровками, спекулянтами, своднями. Станут лучше?

П р о к у р о р. Нет. А где выход? Красная цена делу — два дня. А мы тянули его до отупения. Все впустую — разговор глухих! Выход где? Что молчите?

Дебрина скрывает темнота. В луче прожектора  Л и л я — не спит на дежурстве.

Л и л я. Я же хотела выступить в суде…

П р о к у р о р. …свидетелем обвинения или защиты?

Л и л я. Скорее — обвинения. Будем откровенны — они не дают повода обольщаться: двоечницы, прогульщицы, хамки. Такие люди — бедствие нашего общества. Куда девать их — убить? Как быть, если вечно среди живущих есть некрасивые люди? Первый закон этики гласит: вы можете не уважать человека за его личные качества — глупый, грубый. Но в каждом человеке вы обязаны чтить человека. Это закон моей профессии — перевязывают рану даже врагу…

Радиоколлаж реплик, уже прозвучавших в суде: «А если это человек некультурный?», «Не человек он!», «Сорняк!», «Крендель с ногтем!»

П р о к у р о р. Тих-ха! Напоминаю свидетелю — вы уклоняетесь от темы.

Л и л я. Нет-нет, я всего лишь уточняю, почему в этом вагончике убеждены — бить плохого человека можно. Ведь плохих всегда и с древности бьют. А все мы, боюсь, в чем-то да плохи. Я, врач, обвиняю — преступник социально опасен, ибо убежден в своем праве плюнуть в лицо ближнему или нажать кнопку для уничтожения плохой нации.

Радиоколлаж реплик: «Два раза по печени — как шелковый!», «Не человек он! Мало дали!», «Мётлы! Размалевались, как уличные!»

«Размалевались, как уличные!» Я похожа на уличную? А на мне, простите, косметики больше. О, это хитрое промтоварное сооружение — беззащитная женственность! Поймите наконец, они не злоупотребляют косметикой — наоборот, употребляют ее мало, неумело, впервые. Это подростки — это их стиль: они все делают плохо, потому что всё впервые. У Льва Толстого есть слова о «пустыне отрочества». О людской пустыне и одиночества среди людей. Это правда. Дети защищены от одиночества беспамятством природы. Взрослые тоже по-своему защищены от него — проектами городов будущего, делами, практицизмом. И знаете, Оля, я иногда думаю, что подростки самые нормальные люди среди нас — они, как подсолнух, тянутся к людям. И каким-то инстинктом будущего угадывают тайну живой воды: все мертво — книги, Бетховен, культура, — если люди равнодушны к людям. Господи, подросток молит о любви, как о воде в пустыне! Полюбите его — ради вас он оделся эффектнее пугала. Он не жалел труда, сооружая такие вульгарно-кричащие джинсы, что уже теперь-то вы заметите и полюбите его. Все для вас — щедрость краски на веках, отборные хохмы, лучшие в мире ужимки: полюбите меня! А потом у себя в кабинете я ставлю диагноз — мания уродства. Это сугубо подростковая болезнь. В семнадцать лет Ив Монтан пытался покончить с собой из ужаса — он урод! И я часами уговариваю их в кабинете: не бегайте за каждым прохожим и не грозите вслед кулаком за то, что не полюбили, — у вас совсем не кривые ноги и не свиные бусинки-глазки. Будет ли понят смысл этой муки — пробиться через пустыню к людям?

П р о к у р о р. Где выход? Давайте хотя бы во сне поменяемся местами — судите их сами. Где выход?

Л и л я (растерянно). Не знаю. Все впустую — разговор глухих?! Нет, во сне все легко — сейчас я совершу чудо: мы возьмемся за руки и вместе пробьемся через пустыню. Поднимайтесь, люди! Этой ночью мы придем в серебряный город. Мы будем жить среди самых лучших людей, если полюбим друг друга. Мы пробьемся — в дорогу!

Резкий, сильный свисток паровоза. Шум, крики в темноте.

Голос конвоира: «Дор-рогу! Дор-рогу!»

Свет. Утро. Зал суда. Усиленный наряд  к о н в о я, отжимая толпу, вводит  И н г у  и  З и н у. Здесь все, кроме Лили и матери Инги. Р о д и т е л и  подсудимых с вещами. У  м а л я р к и  полиэтиленовый пакет с апельсинами.

П а ш и н а (бежит за дочерью). Зина! Зина!

К о н в о и р. Па-асторонись! Дорогу!

Б е л о в (пытаясь прорваться сквозь конвой). Маме лучше… Я поеду с тобой! Мы будем вместе!

Конвоир с силой удерживает Белова, не подпуская к дочери.

И н г а. Папка, не плачь… не плачь, папка!

З и н а. Отцу не пиши… Элементы копи себе на шубу! С толстым мехом бери!

Д е б р и н (пытаясь передать Зине апельсины). Зина! Пиши мне в редакцию! На редакцию! Зина-а!

З и н а (матери). С толстым мехом! Запомнила? С толстым!

И н г а. Папка, держись… я вернусь, папка!

Б е л о в. Я поеду с тобой! Доча! Доча-а!

П а ш и н а. Зина… я одна? Я одна… Зина?!

К о н в о и р. Ат-ставить разговоры! Дорогу!

С т а р у х а  Г р и б о в а  исподтишка крестит девушек в спину.

Все занимают свои места.

С е к р е т а р ь. Встать! Суд идет!

Все встают. Входит  с у д е й с к а я  к о л л е г и я.

С у д ь я. Сесть. (Молчит.) Мда. Ну, все уже всё сказали, и подсудимые выступили лихо. Но бывает, что в последнюю минуту человек понимает… В нарушение порядка (адвокату) — вы извините? — предоставляю последнее слово подсудимым еще раз. Пашина Зинаида Борисовна.

З и н а (встает). Торжественно обещаю искупить самоотверженным трудом на благо… эт, куда Родина пошлет… эт… хм, ну! (Тупо изучает потолок. Садится.)

С у д ь я. Цыпкина Василиса Юрьевна.

Ц ы п к и н а (улыбчиво оглядывает зал. Малярке). В последних словах, значит, кланяйтесь от меня на стройке. Привет всем! Все. (Садится.)

М а л я р к а. И тебе кланяться велели — Дуня Сомина, теть Сима, Нина Бузакова. (Испуганно прикрывает рот, покосившись на судью.)

С у д ь я. Белова Инга Владленовна.

И н г а (самой себе). Встать! (Встает.) Похристарадничать, что ли? А вдруг я не раскаялась?! Раскаялась или нет? (Гадает на пальцах, с закрытыми глазами сближая в воздухе указательные пальцы — сойдутся или нет? Не сошлось.) Ай-яй, подсудимая не раскаялась. И не хочет в хор! (Командует себе.) Сесть.

С у д ь я. Для оглашения приговора прошу всех встать.

Все встают. Перестройка конвоя — двое, печатая шаг, берут под стражу Цыпкину, четверо замирают по стойке «смирно» рядом с Ингой и Зиной. Таков порядок — усиленный конвой при оглашении приговора.

(Оглашается приговор.) «Суд в составе председательствующего и народных заседателей, заслушав и рассмотрев дело по обвинению несовершеннолетних Пашиной, Беловой и Цыпкиной в избиении Арбузовой и Хоревой, на основании Уголовного кодекса РСФСР, постановляет: первое — отвергнуть как недоказанное нетрезвое состояние подсудимых…»