Людмила Разумовская – Пьесы молодых драматургов (страница 30)

Слушай, хоть бы простился из вежливости!

Д е б р и н (жизнерадостно распахнув ей объятья). О-о, баба с возу — кому-то легче, особенно если ученая баба!

Лиля в ярости стукнула его сумкой.

Ваша жестокость, мадам, лишь следствие, а причина ее — бездуховность. Слушай, какое роскошное объяснение — на все случаи жизни! На месте прокурорши я бы каждого судил по статье о бездуховности…

Снова долгое молчание.

Л и л я. Писать будешь?

Д е б р и н. О чем? Что бездуховность причина всех причин? Прочел книгу — не схарчил ближнего, не прочел — схарчил. Слушайте Бетховена — и вы никогда не убьете старушку! Убивали. Без Бетховена. Под Бетховена. Моего деда расстреляли вполне образованные подонки. Знали, что он большой музыкант, — велели сыграть, а потом… Все, милая, — кончилась сказка, что стихи и музыка не позволяют делать бо-бо. Без книг все знают — не лги, не убий, не пей. А пьют! Ночью не сплю — пишу до рассвета, а утром спрашиваю: зачем? Леса благодатные на книги изводим, а книги, что врать, не меняют людей…

Л и л я. …и ничему не учат?

Д е б р и н. Учат! Прочти все книги по футболу и бей начитанностью по воротам. Вот (раскидывает руки крестом, кивая на одну руку) Бетховен и вся мировая поэзия, а вот (кивает на другую руку) малосущественная правда жизни. На том и распяты! Скажи, почему неграмотная крестьянка намного порядочней, чем эти? Они же Пу-ушкина в школе учили!

Л и л я. Пушкина знаешь и ты наизусть.

Д е б р и н. Не понял? Ясней.

Л и л я. Куда уж яснее?.. Я проводила с Пашиной тест на зоны гейтинга…

Д е б р и н. Как?

Л и л я. Глухоты. Глухоты, понимаешь? При словах «учеба», «мораль», «поэзия» у нее делается деревянное, тупое лицо. Как у тебя, когда я завожусь про любовь. Пожалей меня, Дебрин, — выгони!

Д е б р и н. Опять… началось!

Л и л я. Успокойся — кончилось. Да, я же тебе газетку отыскала. (Подает многотиражку.) Вот очерк про обрубщицу с мясокомбината. Тот, что Зину пленил.

Д е б р и н (читает про себя. Веселится). О-о! «Комсомолка Тарасова любит свою работу и считает ее не менее романтичной, чем…» Поэма, а, — девица-мясник! А вдруг, допустим, она не грезит на закате о мясе? Вдруг рубит мясо не по призванию, а потому что всем котлетки нужны? Словесный блуд — бездуховность, бездуховность! В институт не стремятся, ах, почему? Почему они с их двойками не лезут в науку, а идут вон на стройку, как малярка, пахать? Разговор о духовном для слабоумных!.. А я весь процесс на малярку смотрел. И проработала у них эта брюква Цыпина всего ничего. А она ходит в суд каждый день. Носит ей, как больной, кефир и апельсины. И говорить-то стесняется. Молчит и дышит всем жаром милосердия. Дуры вы, бабы… дуры мои милосердные! (Гладит ей волосы и плечи с такой нежностью, что у Лили наворачиваются слезы.)

Л и л я. Ты меня вот хоть столечко (показывает кончик мизинца) любишь?

Д е б р и н. Глупая! Ты для меня, знаешь…

Л и л я. Знаю — друг, товарищ и брат. А любить… ты жену по-прежнему любишь.

Д е б р и н. Не знаю… забыл. Запутался я! В семнадцать лет верил, что скажу в моем отечестве великое слово. Ничего не сказал! Только запутался. Только измучил тебя и себя… (Вытирает ей потекшую от слез тушь.) Ну вот, как Цыпкина. Ты что? Ты чего?

Л и л я (смех сквозь слезы). Это я так… по глупости вспомнила. Мне, когда Юлька твоя звонила, она так кричала тогда на меня! Орет, кричит, будто я виновата, что от нее сбежал новый муж. Он сбежал, а я виновата!

Д е б р и н. Юля — как… осталась одна? Ей плохо?

Лиля мигом трезвеет. Достает из сумки сигареты, косметичку.

Л и л я. Спички брал?

Дебрин, не глядя, достает из кармана спички, выронив при этом на пол ту самую приметную открытку с телефоном бывшей жены.

(Кладет перед ним открытку.) Не теряй телефонов своей Джульетты. Ехать пора! (Закурив, приводит себя в порядок перед зеркалом.)

Дебрин молчит, уронив лицо в ладони и перегнувшись, как от боли.

Видишь, все к лучшему — может, помиритесь. Я не в претензии — ты однолюб. И я свою жизнь наконец-то устрою.

Д е б р и н. Есть уже с кем?

Л и л я. Не устраивай сцен! Я для тебя, в общем, понятно. Давай без ханжества. Хошь анекдот? Очень смешной! Адвокат мне рассказывал…

Д е б р и н. А ты психатлетка.

Л и л я. Я псих чего?

Д е б р и н. Психологический атлетизм — модный вид спорта. Это мне Юлька когда-то внушала: что бы ни случилось, не позволяй себе выглядеть раздавленной лягушкой. Это неэтично.

Л и л я. Сечет.

Д е б р и н. Моду сечет! Сейчас даже женская слабость немодна. Даже девушки — как мужики!

Л и л я. Эти девушки, Дебрин, хотя бы не ханжествуют: «Не плачь, — говорят, — побьют». Кстати, вчера их смотрел гинеколог. Мамы устроили — задрали им юбки, а никого у девочек нет. И еще, не для печати — Цыпкина водила меня на могилу. Лесник молоденький на мотоцикле разбился. Абсолютно незнакомый. Просто сунул им ландыши на ходу. А когда он разбился, каждая вообразила, что он и был тот Единственный, кого ждешь всю жизнь. Ждешь и веришь, как сумасшедшая. Они носили на могилу цветы. А когда Верка раззвонила об их могиле…

Д е б р и н (в крик). Почему не сказала об этом в суде?!

Л и л я. А что изменит один эпизод? У них три эпизода. Три на бумаге, а не деле не сосчитать. Хоть это не пачкать — зал ведь грохнет: у Цыпкиной любовь! Любимый — сказка: пресветлый и прекрасный, он несется на мотоцикле с цветами для Цыпкиной! А ей никто цветов не дарил. От этой брюквы не то что парни — машины шарахаются на ходу! Нам, понимаешь, не дарят цветочки, и ты полцветка вон не подарил. Все — разбежались давай по-хорошему! (Идет с сумкой к двери.)

Д е б р и н. Постой… погоди. Все не так просто!

Л и л я. Все не так сложно. На словах — да. А вот поставь нам испытание — пойди в огонь за любовь, за девочку Зину с нервным истощением, за Галю, которую из петли вон вынули. Никто не пойдет. Полцветка не подарят. И все такое в итоге вранье! А правда в том, что Цыпкина любит и не выдаст секрет про цветы. Заплатит дорого — нервами, жизнью. Отсидит, а не выдаст секрет про цветы. Лучше в ад, в тюрьму! Хоть это не пачкать — наивную веру, что однажды подарят цветы. Покарай нас, боже, трезвых и лживых, — помилуй, господи, веру детей! Их спаси — дай им жить, помилуй!..

З а т е м н е н и е.

Последние слова Лили перекрывает и заглушает гул и свист промчавшегося поезда. Тишина. Ни зги!

Повторяется вкратце сцена из пролога: на крыльце суда сидит  Д е б р и н. Чиркнув спичкой, поджигает приметную на вид открытку с розой. Костерок во тьме…

Г о л о с  п р о к у р о р а. Итак, на основании вышеизложенного, обвинение квалифицирует действия подсудимых по статье двести шестая, часть вторая Уголовного кодекса РСФСР и просит суд назначить наказание, связанное с лишением свободы: Пашиной — три года, Беловой — три года, Цыпкиной — два года.

Д е б р и н. Вот и все. Теперь нам осталось последнее — утром в десять выслушать приговор. (Гасит костерок.)

Ночь Луна. Соловьиные трели. Чиркнула спичка во тьме — Б е л о в  освещает сидящего на крыльце  Д е б р и н а.

Б е л о в. Это вы? Что не спите?

Д е б р и н. Соловьи орут. Крикливая птица, оказывается.

Б е л о в. У меня тоже под окном один — заливается как будильник. Хотел камушком кинуть — неудобно вроде. (Светит на часы.) Три! Семь часов до приговора.

Д е б р и н. Как жена?

Б е л о в. В больнице. Приговор бы ей выдержать…

Д е б р и н. А может…

Б е л о в. …сто двенадцатая? Надеюсь как фанатик. А нет! Двести шестая — беспричинные драки. Главное, бездуховность. Почему, видите ли, Белов не водит дочь по театрам? У меня у самого есть время там бывать? Восьмой год без отпусков… В двадцать лет я увидел этот город во сне — и с тех пор все померкло. Не помню, как женился. Как дочь родилась. Помню, как она ветрянкой болела — у меня отпуск, а она чертить не дает. Прикрепил ей к кульману лист пониже: «Давай, доча, домики вместе рисовать». Я черчу, и она пыхтит. В зеленке, как лягушка. Она ненавидит меня! Смотрит в упор, как сквозь… Однажды, да, в январе, она плюнула на мой проект, с улыбкой, глумясь. Век себе не прощу… ударил ее. Это ужасно!.. Есть семья — и нет семьи. Женился от одиночества на собственной секретарше, а через год хватился, что… живем ради дочки!.. Раньше я верил — что-то изменится, когда Инга будет постарше: я буду не один. (Молчит. Улыбается.) На проектах людей рисуют — для масштаба. Я девочку всегда рисовал. Идет по улице моя Инга. Маленькая, постарше, сама уже с дочкой. Она хорошенькая?

Д е б р и н. Инга?

Б е л о в. Выросла! Все смотрю на нее исподтишка — шея тонкая, как у гусенка. (Смотрит на часы.) Три тридцать. Хотел взять стремянку и ободрать эти лозунги — город будущего! У меня без доченьки нет будущего… (Встает.) Я похожу. Мне легче, когда хожу. (Уходит, скрываясь в темноте.)

Чиркает спичка — м а т ь  Ц ы п к и н о й  в ситцевой ночной рубашке светит в тревоге на часы. Собирает вещи дочери для возможной дальней дороги, разговаривая со спящей дочерью.

М а т ь  Ц ы п к и н о й. Спи, доча. Темно ишо, тихо. Это, доча, сирень цветет — соловьям свадьба. Они на сиреневый цвет играют. А тебе, как заневестисса, бело платье справим. Само бело, само лучше!

Гудок паровоза на станции. Перестук колес.

Господи, четыре! Дай им, господи, спомнить, что всех мать родила. Дай спомнить! Вели, господи, вместо них меня взять. Што они жили, граждане судьи! Яви им чудо, сон чудотворный — явис им мать, предстань за меня. Спомните мать, граждане судьи! Спомните мать, граждане… люди!