Людмила Муравьёва – Обречённые на любовь (страница 2)
Перекусив нехитрым блюдом из тушёных овощей, она отправилась на рынок. Нужно было купить продуктов, она ведь почти ничего не взяла в дорогу. Фрукты которыми она питалась эти три дня, всё реже встречались ей по пути. Ягод тоже было мало. А до границы земель ангелов ещё несколько недель пути.
Цены в городе приятно порадовали, и всего на один золотой, она смогла купить не только еду, но и удобную заплечную сумку, невзрачные ножны и тёмный плащ. Последняя покупка её немало порадовала, в их землях было сложно найти тёмные ткани.
Вернувшись в гостиницу, Амая позволила себе поспать несколько часов. Ей нельзя было останавливаться. Как только пропажу обнаружат, за ней отправят лучших следопытов Галларда. И хотя могла бы ускориться, пролетев часть пути, она не рискнула. Идти было куда незаметнее чем лететь, хоть и дольше.
Уже на следующее утро, Амая покинула Аксен. Впереди были лишь разрушенные деревни, выжженные поля и пустые дороги. Места где когда-то было много жизни и света, выглядели серой безжизненной пустошью. Тень тысячелетней войны была всего в нескольких днях пути от светлого города Цилтеи. В её груди появилась тяжесть, от которой хотелось рыдать. Закрыть глаза и бежать куда угодно лишь бы не видеть этого.
***
Ещё одна неделя осталась позади. От того, что ей пришлось увидеть, сердце Амаи, казалось, превратилось в камень. Словно защищая себя, чтобы не разбиться окончательно и не рассыпаться на тысячи кровоточащих осколков.
Проходя через очередную полуразрушенную деревню, она заметила, как стремительно темнеет небо. Сумерки здесь наступали быстрее, чем в Цилтее, словно сама земля пыталась скрыть своё лицо, стыдясь открывать миру шрамы войны. И ночи были куда мрачнее: если в столице ночь походила на ленивый закат, здесь тьма поглощала всё, оставляя лишь смутные силуэты домов и деревьев.
В деревне царила звенящая тишина. Полуразрушенные дома с обвисшими крышами, забытые поля, редкие всходы, едва пробившиеся сквозь истерзанную землю – всё вокруг было серым, блеклым, словно потускневшее воспоминание.
Амая продолжала идти. Силы оставляли её. Она не спала уже третий день. Пусть ангелы и славились своей выносливостью, но усталость настигала и их.
Её шаги глухо отдавались по каменной дороге. Оставаться на ночь в этом забытом всеми месте не хотелось – лучше уж лес впереди. Она почти миновала последний дом, когда резкий треск – то ли лопнувшей доски, то ли скрип двери – заставил её обернуться.
Не успела она ничего разглядеть, как чья-то рука схватила её за запястье, крепкая, цепкая. И в следующее мгновение её втянули в дом.
Перед ней стояла старушка – жилистая, с пронзительным взглядом. Ещё не утратившая силы, несмотря на видимую хрупкость.
– Ты что, с ума сошла девочка?! – рявкнула она, захлопывая дверь и запирая тяжёлый засов. – В такую пору по улице не ходят! Тем более в одиночку!
Амая молча пошла за ней, будто загипнотизированная. Прежде чем что-то ответить, тяжело вздохнула.
– У меня нет другого пути, – глухо сказала она.
Старушка прищурилась, изучая её настороженно.
– Не играй со мной девочка. В такое время, когда опасность поджидает за каждой тенью, не место на улице детям вроде тебя. Или ты не знаешь, что в эти тёмные годы, после заката никто из домов не выходит?
Она выглянула в окно, затем резко задёрнула потрёпанные занавески и зажгла дрожащую свечу.
– Откуда ты такая, странная?
– Я… Я из Аскена, – соврала Амая, запинаясь. Врать было тяжело. Но выбора у неё не было. – Я иду к брату, на дальний рубеж. Отец ушёл из этого мира… И я должна передать брату его меч. У меня больше никого нет.
На мгновение в глазах старушки промелькнула тень понимания.
– Отец ушёл… – тихо переспросила она. – Значит, ты сирота. Как тебя звать, дитя?
– Амая.
– Давно брат на рубеже?
Старушка вытащила из старого сундука нехитрую еду: пирог с ягодами и горшочек с тушёной дичью. Для Амаи сейчас их запах был слаще любых яств.
– Торин ушёл год назад… – шёпотом ответила Амая.
В груди снова вспыхнула тоска, привычная, как тень за плечом.
– Война не щадит ни детей, ни стариков, – вздохнула старушка, протягивая ложку. – Ешь. До дальнего рубежа отсюда ещё дня четыре, если идти без отдыха. А может, ты и за три доберёшься, если силы не подведут. Только знай: дальше этой деревни – ничего нет. Лишь пепел и забытые поля. И лететь не советую, светлые крылья как маяк тёмных притягивают.
Амая молча кивнула, сжав зубы так крепко, что они заскрипели. Страх подбирался к её сердцу, но она не позволила ему поселиться там.
Старушка между тем продолжала, словно сама ночь говорила её устами:
– Ты ещё не видела демонов, девочка? Они здесь. В темноте бродят, вынюхивают, выискивают. Некоторые прямо из земли вылезают, за собой мрак волочат. Глаза у них – как огонь ада. Только и ждут момента, чтобы высосать свет из тех, кто ещё его носит. Я их видела. Видела.
Амая прикрыла рот рукой, чтобы не вырвался вскрик. В словах старушки звучала правда, такая же ужасная и тяжёлая, как сама эта земля.
– Надеюсь, дойдёшь ты до брата, – добавила старушка мягче. – Только знай: даже самые светлые сердца здесь ломаются.
Амая сглотнула ком в горле.
– Я смогу, – прошептала она, но даже ей самой голос показался чужим, надтреснутым.
Старушка улыбнулась – грустно, как те, кто много раз видел, как не возвращаются.
– Тебе нужен отдых. Хотя бы на одну ночь. Чтобы утро нашло тебя живой.
Она повела Амаю в маленькую комнатку. Там была только одна убогая кровать с потрёпанным покрывалом. Но Амая была слишком уставшей, чтобы заботиться о таких вещах.
Она сунула меч под старый матрас, осторожно легла и уснула прежде, чем успела осознать, насколько близка была к краю своих сил.
Когда Амая проснулась, дом был пуст. Старушка исчезла, будто растворилась в ночи, оставив после себя только лёгкий запах воска и хлеба. За окном тускло светало. На столе она нашла три ломтика хлеба и мешочек сушёных ягод, заботливо оставленных старушкой. Мысленно поблагодарив её она вышла из дома, плотно запахнувшись в уже изрядно потрепавшийся тёмный плащ.
За пределами деревни, перед ней раскинулась израненная земля, обугленная, как после гнева древних Богов. Всё, что ещё вчера называли полями и садами, теперь было лишь пеплом и обугленными остовами мёртвых деревьев. Ни птиц, ни шорохов ветра. Только хруст пепельной корки под её ногами да дальний крик ворона, одинокого стража умирающего края, нарушали звенящую тишину.
Дни шли, а вокруг не менялось ничего. Казалось, сама земля забыла, как пахнет трава и как шумит листва. И всё же Амая шла – с упрямо сжатыми губами, будто бросая вызов этой мёртвой тишине.
И только утром четвёртого дня, когда небо окрасилось в тусклое серебро, впереди блеснул свет.
Река.
Амая ускорила шаг, сердце забилось от восторга, как когда-то в детстве на первых уроках полёта. И вот она стояла на высоком берегу, а перед ней раскинулась Лусара – прекрасная и невозможная.
Широкая, почти в пятьдесят метров, река текла сразу в двух цветах. С одной стороны – светлая, тёплая, чистая, отражающая небо как зеркало. Она искрилась голубыми и золотистыми всполохами, будто сама Лусара ловила лучи ласкового солнца. С другой – тёмная, густая и холодная, словно ночное море. Она не сливалась со светлой частью: между ними не было ни бурления, ни смешения – только чёткая, живописная граница, будто чья-то неведомая рука разрезала поток надвое.
В воздухе пахло чем-то свежим, диким. Лусара жила своей собственной жизнью, храня в своих водах древнюю силу, что не поддалась ни войнам, ни разрушению.
Амая стояла, затаив дыхание. Ей казалось, что она смотрит на саму черту между мирами. Светлым, который она покидала, и тёмным, что ждал её впереди.
Раздевшись до нижней сорочки, и сложив одежду в заплечную сумку. Она покрепче привязала к себе меч, и шагнула в воду.
Тёплая, ласковая гладь обвила её ноги, нежно подталкивая вперёд, будто сама река принимала её в свои объятия. Вода была прозрачной, мягкой, с лёгким сиянием голубого света. Казалось, стоит только нырнуть – и все печали останутся позади, растворятся где-то в глубинах под мерцающей поверхностью.
Она плыла легко, будто сама стала частью реки. Тёплые волны ласкали её кожу, воздух был наполнен запахами свежести и чего-то странного, нездешнего, будто река несла на себе дыхание иных миров.
Но чем дальше Амая заплывала, тем больше вода вокруг неё теряла свет. Граница была не линией, не резким рубежом – она была ловушкой. Мир вокруг потемнел. Тёплая вода исчезла, как сон на рассвете.
И вдруг, словно тысяча игл, в её тело вонзился холод. Тёмная половина реки встретила её безжалостно. Вода стала тяжёлой, ледяной как объятья смерти. Мышцы сковало судорогой, дыхание перехватило. Она попыталась грести, но руки не слушались, каждая волна отнимала у неё силы.
Река вцепилась в неё, тянула вниз, к себе, в ледяную бездну. Страх затопил сознание: она тонула. Мир стал крошечной искрой где-то наверху, недосягаемой и равнодушной.
"А так ли я хотела умереть?" – пронеслось в голове. – "Просто сдаться реке? Ну уж нет, я дойду до конца!"
Из последних сил она вытолкнула себя наверх. Мышцы рвались, сердце стучало, словно молот кузнеца по раскалённому железу. Каждое движение было болью, каждое вдох – пыткой. Но она плыла.