Людмила Лазебная – Душа альбатроса. Эпилог (страница 3)
Рузский подвинул к Государю остальные телеграммы, добавив, что пока не ответил только Командующий Черноморским флотом адмирал Колчак. Император весьма был удивлен и ещё более морально сломлен, что его предал Великий Князь Николай Николаевич Романов, написавший, что
– Хорошо, – призывая все свои внутренние силы к самообладанию, произнес император. – Поскольку Родзянко сложил с себя полномочия Председателя Государственной Думы, я готов подписать Высочайший Указ о назначении на этот пост князя Львова, он, кажется, беспартийный… Несите бумагу, перо и чернила…
Взяв свеженький, ещё не высохший документ в левую руку, правой – Рузский вновь подвинул к Николаю Александровичу «Манифест».
– Поставьте сюда только подпись. И идите отдыхать, а можете прямо сразу уехать, куда вам будет угодно. Ну-с, скорее.
Более не сдерживаясь, Рузский схватил Государя за руку и, крепко её сжимая, вновь подвинул «Манифест».
– Отрекись, сволочь! Неужели ты не понимаешь, что монархия в двадцатом веке – это анахронизм, пережиток прошлого. Нынче победила революция!
Побледнев, как мел, Николай II Александрович с достоинством встал и спокойно произнес:
– Отрекаюсь! Отрекаюсь от всех вас…Что Вам ещё угодно, господа? Я отрекся…
Сломленный предательством тех, в ком был уверен, теперь уже бывший Всероссийский монарх, в трагические часы своего незаконного свержения с прародительского Престола вглядывался со слабой надеждой в лица некогда обласканных им людей. Но ни в ком из них не нашёл ни помощи, ни участия, ни поддержки. Иуды наслаждались своим превосходством.
В эту минуту Государь вспомнил не так давно прочитанный им доклад одного из агентов имперской разведки, следившего за встречами и контактами в Петрограде чрезвычайного и полномочного английского посла Джорджа Уильяма Бьюкенена, прибывшего в Россию в десятом году. В документе сообщалось, что с самого начала Первой мировой войны посол Объединенного Королевства проводил тайную подрывную деятельность против прочного союза Российской империи со странами Антанты, всячески усиливая английское влияние на умы столичного общества, в особенности против монарха и его ближайшего окружения. Бьюкенен частенько принимал у себя в Британском посольстве представителей российских либеральных партий. Как раз именно Керенского, Гучкова и Милюкова чаще других. «Так вот почему в Псков приехали именно эти люди! Керенского только не хватает». – Догадался Николай II Александрович и, более не удостоив взглядом никого из присутствующих, вышел из штабного вагона, проследовав в личные апартаменты царского экспресса.
Следом за ним вышли все остальные, оставив Рузского одного.
– Император отрекся от Престола! Да здравствует Республика! – Громко и почти торжественно воскликнул Гучков.
Через несколько минут Рузский вежливо пригласил в штабной вагон Министра Императорского Двора Фредерикса. Адольф Андреас Волдемар, или на русский манер Владимир Борисович Фредерикс, сохранивший за собой не только титул барона, но и пожалованный монархом в виду особенного теплого расположения титулом графа, с удивлением взглянул на генерала, подвинувшего на край стола тот самый Акт об отречении Николая II от Престола Российской империи. В конце машинописного текста в правом углу стояла подпись «НИКОЛАЙ», исполненная почему-то … простым карандашом.
– Что это? – хотел он спросить, но промолчал, сделав удивленное лицо.
– Вы здесь, чтобы были соблюдены необходимые официальные формальности, и, главное, узаконить сей исторический государственный документ. Возьмите, дорогой граф, перо, обмакните его в чернила, внизу листа в левом углу вы должны написать то, что в подобных случаях делали всегда по долгу службы, когда этого требовала необходимость. То есть – напишите своей рукой, что удостоверяете подпись Государя. Ну-с, смелее, время не ждет. Мы итак его много потеряли из-за упрямства полковника Романова. – Произнеся с удовольствием последние слова, генерал Рузский довольно усмехнулся и приказал адъютанту позвать депутатов Гучкова и Шульгина запечатлеть лично столь важный для России момент, а заодно отметить его шампанским …
Налицо 2 марта на станции Псков произошёл факт
Тогда император ещё не мог знать, что и арест всех членов его семьи, и несколькими днями позже его личный арест произошли бы в любом случае. До конца преданный царской присяге, легендарный генерал-лейтенант Лавр Григорьевич Корнилов был одним из самых популярных командиров в Русской армии, любим войсками, даже несмотря на то, что являлся убежденным сторонником жесткой дисциплины. После объявления об отречении государя от Престола, он с тяжелым сердцем второго марта принял от Временного правительства пост Верховного главнокомандующего и до последнего надеялся, что, находясь на этой должности, сможет ввести в стране военную диктатуру, так как только эта мера поможет победить большевиков.
____________________
1Цитата из двухтомной монографии «Белое дело в России 1917-1922» доктора исторических наук, профессора МПГУ, специалиста по Февральской и Октябрьской революциям 1917 года, Гражданской войне в России, истории Белого движения и Русского Зарубежья Василия Жановича Цветкова. (Примеч. автора).
на генеральском мундире Лавра Корнилова арестовать Александру Федоровну и царских детей могли назначить любого другого, и неизвестно, чем бы тогда закончилась трагедия. В лучшем случае – переводом в казематы Петропавловской крепости!
Приезжавший дважды, пятого и восьмого марта, в Царскосельскую резиденцию генерал по-военному объективно оценит уже накалившуюся до предела обстановку и по-человечески деликатно попытается свести к минимуму естественный страх Александры Фёдоровны. Корнилов лично установит строгий порядок смены караулов и возьмёт августейших пленников в большей степени не столько под арест, а, скорее, под свою личную защиту, при этом создаст для них весьма комфортные условия при содержании под стражей…
Отправив за двери верного текинца-телохранителя в казачьей черкеске и белой папахе, знавший в совершенстве девять языков и очень редкие восточные наречия, Лавр Георгиевич Корнилов, еле слышно отдал тому приказание по-туркменски: «Никого не допускать в покои императрицы, пока я буду с ней там говорить». И, только будучи уверенным, что даже на случай «чужих тайных ушей», его не услышат и не поймут, учтиво и вежливо генерал обратился к Александре Фёдоровне по-французски, давая понять супруге бывшего монарха, что берет императорскую семью под охрану.
Генерал Корнилов распорядился расположить по периметру парка легкую артиллерию, развернув орудия стволами наружу, усилил защиту дворца двумя броневиками. Он также вызвал для защиты августейших пленников хорошо вооруженный Сводно-гвардейский стрелковый полк личной охраны и казаков из Собственного конвоя Его Величества. Эти преданные Государю части не позволили разъяренной толпе, активно подстрекаемой многочисленными провокаторами, прорваться в Фёдоровский городок и Александровский дворец, где проживала царская семья…
На рассвете ещё затемно императорский экспресс покинул Псков. Николай II Александрович, прежде чем отправиться в Царское Село навстречу своей Судьбе, решил непременно увидеться с матушкой Государыней Марией Фёдоровной, чтобы рассказать ей о случившемся. Его душа отчаянно болела за младшего брата Михаила, которому, как он предполагал, грозила смертельная опасность. Поведение стаи изменников и предателей было весьма предсказуемым.
Собравшиеся на станции члены Временного комитета Государственной Думы и оставшиеся их проводить военные во главе с генералом Рузским, а также прочие высокопоставленные чины – бывшие члены свиты бывшего царя в ожидании поезда на Петроград стояли на перроне. Было морозно и солнечно. Все молчали. Чтобы как-то разрядить обстановку уныния и неловкости, Гучков произнес, обратившись нарочито громко к Милюкову: