Людмила Лазебная – Душа альбатроса 5 часть. Плоды духа человеческого (страница 4)
– Как ты, Миша, сложно все объясняешь. Я стараюсь уловить, что так волнует тебя, и не могу. Говори прямо, что тебе нужно? – положив свою маленькую ручку поверх его крупной правой руки, сжатой в кулак, она внимательно посмотрела ему прямо в глаза. – Не волнуйся, пока человек жив, он может решить любые вопросы, которые его мучают.
– Хорошо! Тогда прямо! Я совершил преступление, и мне нужны деньги, большая сумма денег…
– Ты убил человека? – взволнованно спросила барыня.
– Нет, не убил, но покалечил. Он требует тысячу серебром взамен расписки об отсутствии претензий, – наконец, сказав все, что мучило его в последние дни, он замолчал и обхватил голову руками. – Я в полном отчаянии, Катерина Александровна! У моих родных таких денег нет, и боюсь, никогда не будет!
– Ну, раз так, то и следовало мне сказать сразу. Не волнуйся, нужно все выяснить: что это за человек, и почему он требует такую сумму? Я готова выписать тебе чек, но предлагаю обратиться за консультацией к адвокату нашей семьи. Ты не должен забывать, что ты – Бобровский!
– Если я Бобровский, то нельзя ли мне и обеспечение получить, как было обещано покойной барыней и Петром Васильевичем? – неожиданно спросил Михаил.
– Вот как? Что же, это тоже решаемо, – встав с кресла, спокойно ответила Катерина Александровна. – Почему же, Миша, ты мне ни разу не сказал об этом? – поинтересовалась княгиня.
– Что же было говорить? «Сытый голодного не разумеет», как говорится. У вас сыновья, и они не знают нужды ни в чем. А что я? Кто я? Мой отец – подкидыш неизвестного рода и племени. Мать – безграмотная крестьянка. Старая барыня сделала из меня свою игрушку, но игрушка эта вдруг ожила и поняла всё происходящее. И это происходящее показало свою изнанку! Я всего лишь кукла в ваших руках, удачно проведенный эксперимент от скуки, забавы ради! Но что же дальше? Вы и представить себе не можете, что я испытал в полицейском участке, когда отвечал на вопросы следователя, кто я таков и из каких таких Бобровских происхожу?! Это было унизительно! Я и сейчас изрядно взволнован, но не желаю просить у вас прощения, мадам, за то, что изволил напомнить вам, столько лет в этом доме вы все игрались со мной, как с ручной обезьянкой!
– Михаил, да что с тобой такое? Какой бес в тебя вселился? – удивлённо и растерянно спросила Катерина Александровна.
– Бес ненависти к себе самому, человеку в маске, «из грязи – в князи!»! А, может, бес бесчестья сына подкидыша? Вам решать! – воскликнул Михаил.
– Я полагаю, ты не в себе! Ступай домой, прими успокоительное и отдохни! Завтра же я распоряжусь насчет необходимой суммы для тебя! Не думай так дурно о покойных! Старая барыня искренне любила и твоего отца, и всех вас, его детей. Но особенно тебя… Не знаю, что нашло на тебя? Но я думаю, это всё неслучайно. Значит, тому быть. Пришло время. Доброй ночи, Миша! Я не сержусь на твои слова!
Катерина Александровна позвонила в колокольчик. Вместо Маняши пришла молодая служанка в белом чепчике и фартуке.
– Проводите Михаила Павловича! – барыня, как ни в чем не бывало, подала свою руку Михаилу на прощание и подошла к окну.
На улице было безветренно и душно, с востока небо заволокло грозовыми тучами… «Вот как бывает, это тоже, своего рода, – жизненный урок! Хорошо, что мне одной пришлось видеть и слышать все это! Бог мой, как слаб человек! В самый неожиданный, а то и неподходящий момент проявляется его истинная суть, умело скрываемая многие годы! Неужто нельзя было построить разговор иначе? Зачем недоверчиво и дурно говорить о давно почивших людях, принявших в твоей жизни непосредственное участие и оказавших помощь, проявивших искреннюю заинтересованность в твоем развитии?! Неужто и впрямь не следовало делать такого? Нельзя было помогать человеку выйти из сложившегося образа жизни и обрести новые навыки и привычки? Неужели все, чему был обучен этот человек, все становится ненужным и никчёмным в одночасье? А дремавшие качества характера выскакивают наружу, как чёрт из табакерки? Безусловно, человеку такому более нельзя полностью доверять! Он непредсказуем и, пожалуй, опасен!»
Раздумья княгини были глубоки и одновременно тяжелы для её доброй души. Совсем немного времени прошло с печальных и трагических событий Кровавого воскресенья в Петербурге, девятого января тысяча девятьсот пятого года, когда правительственные войска из-за умело организованных провокаций расстреляли мирное шествие рабочих и их семей к царю под предводительством священника петербургской пересыльной тюрьмы Георгия Гапона. Вскоре грянула первая русская революция1, а Николай II с подачи ее подстрекателей получил в народе обидное прозвище «Кровавый»…
Катерина Александровна вспоминала, как они с графом Гурьевым, чтобы упредить какие-либо возмущения бобровских крестьян, добровольно раздали им дополнительные участки земли и иное имущество. «Вроде, как я тогда думала, никого не обделили. Ан нет! Нашёлся-таки «обиженный» … Да кто? Миша! Чего не ожидали члены его семьи, а, тем более, я! Надо уезжать из России, увозить Пелагею и Джессику с маленьким Петрушей в Европу, во Францию. Чем быстрее, тем лучше. То ли ещё нас может здесь ожидать! Столько всего уже произошло и вовсе не хорошего. Необходимо как-то разумно распорядиться имуществом… Если уж Михаил, выступая в роли просителя, посмел на меня повысить голос, то что будет дальше?» – княгиня почувствовала неминуемую опасность.
Вырастив двух благородных и мужественных сыновей, она прекрасно понимала, что несет ответственность за приёмную дочь и всех дорогих ей людей, которым требовались её защита и поддержка.
***
…Несколько недель в родных местах пролетели незаметно и неожиданно бурно. В назначенное время Павел Лукич распорядился заложить экипаж до железнодорожной станции города Орла. Михаил уехал, не попрощавшись ни с Софьей, ни с барыней. Выписанный Катериной Александровной банковский чек, который принесла рано утром Маняша, приятно удивил Михаила. Ровным почерком, черными чернилами была указана сумма – «
Михаил ухмыльнулся, свернув аккуратно зеленый листок, положил его в свое кожаное портмоне и, как бы погрозив им в знак победы над кем-то невидимым, засунул во внутренний карман сюртука.
«Вот как я вас! То ли еще будет, сударыня-барыня!» – подумал он и бодро вышел из дома отца. Паллукич угрюмо кивнул ему в знак приветствия и передал вожжи молодому парню.
– Смотри, не гони! Не надрывай коней! – сказал он извозчику и, не попрощавшись с Михаилом, зашел в сарай.
Тяжело было на душе у старого управляющего. Не о таком мечтал он, наблюдая и радуясь успехам в учебе младшенького своего сынка! Что произошло с ним? Друзья ли, какие, повлияли на его Миню, а то, может, лекарства, какие, так подействовали во время тяжелой болезни, что его рассудок в одночасье повредился? А, может, науки мудрёные увели добрую душу сына его от веры православной, от исполнения заповедей Господних? Как он посмел «наплевать в колодец и укусить руку, кормящую его»? Маняша, рассказавшая Павлу Лукичу ранним утром о том, что она слышала в доме барыни, как Михаил был дерзок и напорист, дрожала, как осиновый лист, от волнения и страха.
– Вот, что город с людьми-то делает! Сущий дьявол будто, а не наш Мишаня был вчерась! Я, было, испугалась поначалу-то, а слышу, барыня спокойно с ним говорит, по-доброму… Вот, ушел он, а Катерина Александровна так и не заснула! Я пришла утром к ней, а она так и сидит в кресле. Даже платья не снимала! Подала мне листок и попросила Михаилу в руки передать с благословением. Вот, батюшка, до чего дожили! Позор-то какой! Уж кто бы другой был на его-то месте, так по гроб жизни благодарил бы за такую помощь и заботу! Из простых, да в учёные вышел! Я сама теперь не знаю, как мне барыне и в глаза смотреть! Вдруг посчитает нас всех такими? А я всю мою жизнь преданнее собаки барской семье прослужила! Что же теперь нам, батюшка? Как теперь нам дальше-то жить? – Маняша вытерла горькие слезы и громко высморкалась в фартук.
– Что было – видали, дочка, а что будет – увидим! По одной дурной курице обо всем курятнике судить негоже! Работай, как работала, служи, как служила. – Тяжело вздохнув, сказал отец и сел отбивать косу. Тяжелее дня, чем этот, еще не было в его долгой и непростой жизни…
***
До прибытия экспресса, следующего через станцию «Орёл» в Санкт-Петербург, оставалось чуть более часа. Михаил решил не маячить на перроне, где он заметил покалеченных солдат, возвратившихся с войны. На выцветших, много раз стираных гимнастёрках блестели боевые ордена и медали за проявленную храбрость в Русско-японской войне.
– Эх, Николашка! Медальки-то раздал, а кто сегодня будет заботиться об этих горемычных и их детишках? – с этими словами к Михаилу вдруг подошёл чисто одетый гражданин и, глядя прямо ему в глаза, почему-то вдруг резко спросил: – А как вы лично, сударь, относитесь к созданию Всероссийского крестьянского союза?
– Я, товарищ, сам родом из крестьян, – ответил ему Михаил Бобровский. Но, поймав недоверчивый взгляд незнакомца, добавил: – Выучился в Санкт-Петербурге, преподаю в университете. Я, знаете ли, за создание Государственной Думы! Пора ограничить власть монархии…