Людмила Ладожская – Выстрел через время (страница 3)

– Через две недели. Нам надо подготовиться, не спеша. Продать всё, что можем. Собрать документы. Паспорта у нас будут за неделю. Остальное мы сделаем вместе.

Он ещё не сказал, как трудно ему далось это решение. Как он отказывался верить, что уезжает не на время, а навсегда. Как больно ему было – прощаться в мыслях с Варшавой, с улицей Мазовецкой, с лавкой, которую он любил, как родное дитя, с домом, где родились его дети. Но это уже не имело значения. Главное – сохранить семью. Сохранить Анну, Мирьям, Лею. И свет их жизней, который он поклялся не дать затушить никакому зверю в мундире.

Без прощаний

На рассвете улица Мазовецкая ещё дремала в тумане, окутанная влажным июльским воздухом. Варшава спала, как будто пыталась оттянуть неизбежное пробуждение в мир, где грозы войны уже гремели за горизонтом. Семья Штерн вышла из квартиры молча, точно привидения, с небольшими чемоданами в руках и тревогой, спрятанной в складках одежды. Яков спрятал ключи от дома для новых владельцев в условленном месте и, не оборачиваясь повел семью в сторону вокзала.

Штерн был в сером костюме, сшитом ещё до кризиса, хорошо сидевшем на его прямой спине. На груди жилета часы с серебряной цепочкой, по которым он часто сверял не только время, но и ход судьбы. Шляпа с чуть опущенными полями скрывала глаза, сверху легкий плащ, в подол которого были зашиты золотые цепочки.

Анна шла рядом, в светлом плаще цвета топлёного молока, под ним – скромное платье песочного оттенка. На шее – ее любимая цепочка с кулоном-сердечком. Она держала за руку Лейку, одетую в светло-серый жакет и юбочку. Аккуратно заплетенная коса мирно дремала на худеньком плечике. Девочка держалась спокойно, но часто сжимала материнскую ладонь крепко, слишком крепко.

Мирьям шла чуть позади. На ней – лёгкое платье в сиреневый цветочек и теплый плащ синего цвета, в подклад которого Анна вшила драгоценности. Губы её были поджаты, а в глазах взрослая решимость. Она несла саквояж, в двойное дно которого тоже были спрятаны золотые изделия. Ноты, несколько любимых книг и немного одежды, больше ничего ей взять не дали.

На вокзале царила нервная суета. Люди в спешке шептались, передавали друг другу свёртки, обнимались слишком крепко и прощались слишком долго. В воздухе пахло горячим углём, сыростью и страхом. Вагоны уже дымились у платформ, гудки пронзали утреннюю тишину, как напоминание, что время бежит и к сожалению, подождёт не всех.

Они вошли в общий вагон третьего класса с деревянными скамьями. Пахло углём, потом, яблоками из чьего-то мешка и варёными яйцами. Люди сидели молча, напряжённо. Кто-то читал газету, кто-то смотрел в окно, не мигая. В углу пожилая женщина шептала молитву на иврите.

Яков устроил семью у окна. Мирьям присела рядом с Лейкой, обняв её за плечи. Анна положила руки на колени и не выпускала из рук свою сумочку. Только Яков выглядывал в окно, не отрывая взгляда от перрона – как будто ждал, что кто-то всё же появится. Но перрон оставался пустым.

Вагон дёрнулся, поезд медленно тронулся. Шум металла, стук колёс. Варшава начала уплывать назад, в прошлое.

– Мы не трусы, – тихо сказал Яков, будто оправдываясь не перед семьёй, а перед городом. – Мы спасаемся. Мы просто хотим жить…

Анна молча взяла его за руку. Поезд шёл на юг, через Люблин, Жешув, к самому сердцу Галиции – к Львову, где их ждал следующий шаг.

Пароль

Поезд въехал во Львов ближе к девяти утра. Солнце уже давно поднялось над городом, заливая платформы вокзала мягким янтарным светом. Усталые пассажиры с покрасневшими от бессонной ночи глазами спешили к выходу. В воздухе витал запах угля, перегретого металла и чуть уловимый – свежей выпечки от уличных торговцев у выхода.

На вокзале звучала преимущественно польская речь, но слышались и обрывки идиша, галицийского акцента и даже немецкого – напряжённая мозаика Львова, предчувствующего беду. Служащие объявляли прибытия и отправления по-польски, но между собой говорили, кто на украинском, кто на суржике. Мир будто колебался – чей он теперь, этот Львов? Польский? Советский? Еврейский?

Семья Штерн стояла чуть в стороне от толпы. Анна держала Лейку за руку. Её лицо было напряжено, глаза бегали, словно искали опасность. Мирьям молчала, обняв саквояж, в котором всё её детство: ноты, письма, платочек с запахом дома. Она уже не выглядела девочкой. Слишком прямая спина, слишком взрослый взгляд.

Яков, не теряя уверенности, подошёл к газетному киоску, где сидел пожилой еврей – седеющая борода, пенсне, кепка с мягким верхом и жилетка поверх рубашки. Он с равнодушием перебирал газеты, изредка кидая взгляды на прохожих. Вокруг киоска царила суета: новостные заголовки о переговорах, слухах о мобилизации, взвинченное возбуждение людей.

Яков достал из саквояжа аккуратный свёрток с пятнадцатью тысячами злотых, обвязанный лентой, и маленький конверт с запиской. Подошёл к прилавку и тихо произнёс:

– «Погода в Бердичеве пасмурная».

Старик поднял взгляд, задержал его на лице Якова, прищурился и ответил, не торопясь:

– «Но к вечеру обещают солнце».

Яков молча передал конверт. Старик вскрыл его неторопливо, нацепил пенсне, прочитал. Лоб его сморщился, потом разгладился. Он кивнул, будто что-то понял, оглянулся через плечо и свистнул коротко, но резко.

Из-за колонны вынырнул босоногий мальчишка лет десяти, в потёртых бриджах и рубахе навыпуск, с нахальной веснушчатой физиономией. Он моментально подбежал к киоску, как будто ждал этого сигнала с раннего утра.

– Беги в таверну «У Каспера», – шепнул продавец. – Скажи Янушу: гости от Давида прибыли. Пусть встречает.

– Уже лечу! – мальчишка развернулся и растворился в толпе, как дым.

Яков обернулся – Анна и девочки стояли у скамьи. Анна прижимала к себе Лейку и смотрела на мужа с тревогой и лёгкой неуверенностью. Мирьям встретилась с ним взглядом. В её серых глазах читался вопрос: «Мы в безопасности?»

Яков подошёл к ним. Не улыбался, но голос его был спокоен:

– Всё в порядке. Скоро нас встретят.

Анна кивнула, не сказав ни слова. Лейка сжала её руку сильнее, а Мирьям слегка выдохнула и села на чемодан.

Железнодорожный вокзал Львова шумел, как потревоженный улей. Но среди этого гула и страха семья Штерн уже начала путь по тонкой линии – между страхом и надеждой.

Януш и путь на Восток

Януш появился спустя полчаса. Он шагал неторопливо, чуть пошатываясь, с папиросой в уголке рта. Ростом выше среднего, крепкий, с покрасневшим носом и острым взглядом под низким козырьком выцветшей фуражки. На нём была помятая рубаха с закатанными рукавами, кожаный жилет и потрёпанные сапоги. Пахло от него дешёвым вином и табаком, но в голосе сквозил опыт и уверенность.

Он подошёл к Якову и, не здороваясь, сразу спросил вполголоса:

– Всё с собой? – и, кивнув на саквояж, добавил: – Давид пишет, что вы надёжные.

Яков достал из кармана подготовленный свёрток. Януш ухмыльнулся.

– Ну, значит, добро пожаловать в серую зону. Пошли. Только не оборачивайтесь.

Семья двинулась следом, лавируя через людской поток. Януш вёл их узкими улицами к окраине, где стоял старенький дом, фасад которого видывал виды за все время своего существования. Дверь им открыла сухопарая женщина лет пятидесяти с суровым лицом и глазами, в которых жила усталость.

– Пани Елена, – представил Януш. – А это друзья из Варшавы. На пару ночей.

– За мной, – коротко кивнула женщина и повела их на чердак, превращённый в временное жильё.

– Януш, – немного смущенно остановил мужчину Яков, – Вы уже знаете, как нас перебросите через границу?

Мужчина остановился, и затянулся сигаретой, прислонившись к стене дома.

– Это так важно для тебя? – его взгляд буравил Якова насквозь.

– Нет, – вернее да, – он не мог подобрать слова. – Я переживаю за девочек и Анну.

– Есть два пути, Яков, – ответил Януш с прищуром. – Делаем документы, по которым вы превращаетесь в «польских католиков», выехавших в отпуск в Восточную Польшу – в село близ Сарн поездом. Потом – переброска в пограничное село, где ночью через тайную тропу мой человек проводит вас на советскую сторону – через Болдуры по лесным тропам. Но путь опасный. НКВД и польский патруль дышат в спину, зная, что тысячи евреев и поляков бегут через этот район.

Яков вздохнул, поправляя очки:

– А второй вариант?

– Второй надежней, но дороже. Придумываем легенду, что бы ни один НКВД-шник не пробил и поездом через Пидволочиск.

– То есть, вопрос в деньгах и документах?

– Ну, да, – ответил Януш, – хорошие документы и стоят дороже. Я сотрудничаю с одним местным чиновником, сочувствующим социалистам. Там все будет в порядке. На советской стороне отдадите связному вторую половину денег. А через Житомир и Киев двинетесь дальше на юг – в Одессу, используя систему еврейской помощи через подпольные организации и мои связи. По легенде, вы едете к родственникам на переселение, в том числе, как «приглашённые специалисты-ремесленники».

– Януш, я доплачу, сколько надо. Давайте вторым вариантом, я боюсь, что через Болдуры мои девочки не дойдут.

– Сделаем в лучшем виде, – ухмыльнулся Януш и, насвистывая блатную мелодию пошел прочь от дома пани Елены.

В этот момент в глазах Якова уже не тлел, а горел огонь действия.

В ту ночь, лёжа рядом с детьми на скрипучем полу под глиняной крышей, он тихо сказал Анне, держа ее за руку: