Людмила Ладожская – Ожог каспийского ветра (страница 3)

На большом вокзале в Петрозаводске, куда свозили призывников со всей Карелии, было шумно, суетно и безнадежно грустно. Плакали матери. Бабушки крестили внуков. Отцы держались стойко, но глаза у многих были влажными. Клим стоял рядом с отцом, который говорил что-то жесткое, напутственное, о долге, чести и, наконец, пришедшей возможности «стать мужчиной». Мать Клима, Людмила Павловна, тихо плакала, сжимая в руке платок. Андрей был один. Его бабушка из Питкяранта не смогла приехать. Он смотрел на Клима и его семью, на эту сцену чужого прощания, и чувствовал лишь пустоту и ледяной комок в груди. Поля. Она не приехала. Не приехала.

Раздался резкий гудок. Команда: «По вагонам!»

Клим обнял мать, сухо пожал руку отцу. Их взгляды скрестились на мгновение. В отцовском было ожидание, во взгляде Клима – смесь страха и вызова. Потом Клим повернулся к Андрею. Они стояли друг против друга. Всё, что не было сказано за эти недели, висело между ними тяжелым грузом. Дружба. Поля. Зависть. Вина. Братство. Ненависть? Они не знали. Не понимали.

– Ну… служи, – хрипло сказал Клим, протягивая руку.

– И ты, – коротко бросил Андрей, сжимая его ладонь. Рукопожатие было крепким, коротким, как удар. Никаких объятий. Никаких лишних слов. Хрустальная ваза не разбилась – она просто рассыпалась в пыль. Бесшумно, но слишком очевидно.

Они развернулись и пошли к разным вагонам своих поездов – один на запад, к Балтике, другой – на юг, к столице. Не оглядываясь.

Поезд Андрея тронулся первым. Он стоял у окна, глядя на уменьшающийся перрон, на мелькающие лица, на родной северный пейзаж за окном поезда. В голове не было мыслей о Калининграде, о службе. Была только Поля. Ее лицо в тот момент у школы, когда они отогнали тех парней. Ее смех в парке. Ее растерянный взгляд в последние недели. И ее отсутствие сегодня. Армия расставит все по местам? Он не верил в это. Он чувствовал только, как что-то важное, невосполнимое, осталось там, в маленьком городке у Ладоги, который теперь надолго остался позади. Ветер врывался в приоткрытое окно вагона – уже не ладожский, а какой-то чужой, железнодорожный, пахнущий углем и далью. Он нес с собой холод и предчувствие долгой разлуки.

Клим, уже в своем вагоне, грохочущем на юг, прислонился лбом к прохладному стеклу. Где-то там был отец с его напутствием. Где-то там была мать со слезами. Где-то в Лахденпохья – Поля, которая не пришла. И Андрей, уехавший на запад. Он чувствовал себя одиноким, как никогда. Словно его вырвали с корнем и бросили в пустоту. Армия. Наказание. Испытание. Бегство. Он закрыл глаза. Перед ним вновь встал отец в бешенстве, тот вечер после Дня Победы. «Сломают…» – эхом отозвалось в памяти. Он сжал кулаки. «Не сломают», – подумал он с внезапной, отчаянной злостью. Но голос внутри шептал: «А если сломают?» За окном мелькали леса, озера, станции. Карелия оставалась позади. Впереди была большая, незнакомая земля и служба.

Глава 4. Бумажные мосты

Два года. Семьсот тридцать дней. Они растянулись, как бесконечный плац-парада под моросящим небом, и пролетели, как один миг между отбоем и подъемом. Армия.

Клим, попавший под Москву в «учебку» для пограничных спецподразделений, столкнулся с миром, который его отец считал «кузницей мужчин», но который больше походил на каток, пытавшийся сгладить любую индивидуальность. Строгость, муштра, бесконечные наряды вне очереди за малейшую провинность. Физически он крепчал, учился стрелять, ползать по-пластунски, драться. Но внутри росла озлобленность. На отца, отправившего его сюда. На сержантов-садистов. На саму эту систему, ломавшую человека в угоду уставу. Он писал домой редко, коротко и сухо: «Привет. Жив-здоров. Служба идет». Отцу – формальный отчет. Матери – чуть теплее, но без души. Ожог обиды и унижения был слишком глубок.

Андрей в Калининграде служил на самой западной границе. Море, песчаные дюны Куршской косы, старинные форты. Служба была не менее жесткой – армейский порядок везде один, – но он принял его иначе. Для него армия была не наказанием, а шагом. Тяжелым, но необходимым. Он видел в ней школу выживания, проверку характера, трамплин для будущего «добиться всего». Он дисциплинированно тянул лямку, старался учиться у старослужащих не только военному делу, но и жизни. Его письма бабушке в Питкяранту были подробными: описывал море, сослуживцев, даже мысли о будущем деле. Он строил планы и верил в них.

И была Поля. Она стала тем маяком, к которому тянулись оба.

Письма от нее приходили реже, чем хотелось бы. Она объясняла это последним курсом техникума, экзаменами, дипломом. Но каждое было событием. Конверты пахли родным городом – то ли сосной, то ли ее духами, то ли просто так казалось. Она писала тепло, по-дружески, но с такой нежностью, что заставляла сердце биться чаще: «Андрей, бухучет – ад, но вытянула на «четыре». Ура! Я защитилась! Теперь я дипломированный бухгалтер!»

Климу она писала: «Твоя мама, Клим, Людмила Павловна, такая добрая! Помогла устроиться в бухгалтерию городской администрации. Работа интересная, коллектив хороший. На Ладоге лед тронулся, глыбы как айсберги. В парке Ваккосалми сирень зацвела – белая-белая! Мама купила новый телевизор. На днях ходили с подругами в кафе «Крона» – дороговато, но кофе вкусный»

Эти письма были воздухом. И Клим, и Андрей перечитывали их по сто раз, выискивая скрытые смыслы, намеки, признаки предпочтения. И оба писали ей в ответ. Писали с надеждой.

Письма Клима становились эмоциональнее. Из-под брони озлобленности прорывались откровения: «Поля, как же тут порой тяжело…», «Скучаю по дому, по Ладоге… по тебе». Он вспоминал их прогулки, День Победы, намекал на чувства, которые «всегда были, просто не решался сказать». Он писал о мечтах после армии – вернуться, устроиться на работу, но пока не знал куда, быть рядом. Он искал в ней спасение, островок тепла в армейском холоде. Его письма пахли тоской и невысказанной мольбой: «Жди…»

Письма Андрея были сдержаннее, но не менее наполненными чувством. Он писал о море, о службе, о книгах, которые удавалось читать. «Нашел томик Ахматовой в библиотеке части». Гораздо меньше жаловался, больше рассказывал. Но между строк читалась уверенность и намерение: «Думаю о своем деле, присматриваюсь, как тут все устроено. Армия закаляет, Поль. Вернусь другим. Сильнее». Он не говорил «люблю» прямо, но его забота, его вопросы о ее делах, его восхищение ее успехами: «Молодец! С дипломом! Горжусь тобой, бухгалтер Ковалева!». Не красноречиво, но говорили о многом. Он строил мост в будущее, где четко видел ее. Он предлагал не спасение, а партнерство. Его письма пахли морем и целеустремленностью.

И самое удивительное – они писали друг другу. Клим – Андрею. Андрей – Климу. Сначала редко, неловко, словно нащупывая почву под рухнувшим мостом дружбы.

Клим писал: «Андрюх, тут ад. Сержанта этого… в порошок стереть хочется. Как там у тебя, на краю земли? Море видел?»

Андрей в ответ: «Клим, держись. У нас тоже не сахар, но терпимо. Море – да, огромное. Холодное. Напоминает Ладогу, только соленое. Как Поля? Пишет?». Вопрос о Поле был неизменным мостиком между ними.

Клим: «Пишет. Работает у нас в администрации. Мать протежировала. Все норм…». Катко, с ревнивой ноткой.

Андрей: «Рад за нее. Работа хорошая. Передавай привет своим. Крепись.» Лаконично, по-солдатски.

Эти письма были словно попыткой воскресить прошлое. Найти общий язык поверх пропасти чувств к одной девушке, поверх обид и социальных пропастей. Иногда получалось – в общих воспоминаниях о техникуме, о какой-то смешной истории. Чаще – письма были короткими, как сводки с фронта, напоминая, что их связывает лишь общее прошлое и… общее будущее, в котором им предстояло столкнуться вновь у ног Поли.

Из письма Андрея Климу (спустя год службы):

«…Вот думаю, Клим. Вернемся – и что? Диплом строителя – это хорошо, но душа не лежит к чертежам. Видел тут наших пограничников на заставе. Собаки, техника, ответственность. Граница. Чувствуешь – край Родины. И люди особенные. Думаю… контракт. Здесь, в Калининграде, или дома, в Карелии. Говорят, в Сортавала погранотряд крепкий. Реки, озера, лес – наш рельеф. Как мыслишь?»

Из ответа Клима:

«Андрюх, ты читаешь мои мысли! Папаша мой, конечно, лекции читает про «настоящую службу», но ты знаешь – я его слушать устал. А тут… Да, учебка – ад. Но когда на учениях в лесу – камуфляж, винтовка, задание – аж мурашки. Чувствую – мое. И граница… Это ж не просто рубеж. Это стена. И ты – кирпич в ней. Сильный. Надежный. В Сортавала? Да! Дом! Ладога! Леса! Знакомые тропы охранять – красота! Я – за!»

А Поля… Поля запуталась еще больше. Письма Клима трогали ее до слез своей беспомощностью и нахлынувшими чувствами. В них была страсть и боль. Письма Андрея согревали своей надежностью и давали уверенность. Она видела его силу, его планы. Людмила Павловна, мать Клима, была к ней невероятно добра, приглашала в гости, расспрашивала о сыне, хвалила ее. Эта опека со стороны семьи Клима, ее новая работа, устроенная ими же, невольно тянули ее в их орбиту. «Он нуждается во мне», – думала она о Климе. «С ним будет надежно», – думала она об Андрее. Она откладывала ответы, писала общие, теплые письма обоим, пытаясь сохранить хрупкий баланс. Она ждала их возвращения, как чуда, которое разрешит само собой все ее